Возвращение Эмануэла: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я взглянул на него и подумал: как только земля таких держит? Будто услышав эти слова, Блондин подошел ко мне, присел на корточки у самой воды и замолчал. Вода в реке была черной как ночь и неподвижной. С размеренным упрямством квакали лягушки. Время от времени вдали вспыхивало зарево. Оно нарастало, приближаясь, и автомобиль с грохотом пролетал по мосту, как молния. Потом тишина постепенно возвращалась. А еще через несколько секунд снова можно было услышать кваканье лягушек, мяуканье лесных котов и непрерывное пение множества сверчков.

Долго молчать было неудобно, и я спросил про одну из разновидностей ягуаров, потому что в памяти еще свеж был спор, состоявшийся накануне, когда Блондин доказывал, что в этих местах не осталось ни одного ягуара. Он поддержал начатый таким образом разговор, сказав, что в Баии и Сержипи, даже в холмистой местности и в горах, уже не встретишь и лесной кошки. Я не согласился. Но он со знанием дела заявил, что если бы сюда даже и забрел случайно какой-нибудь бедолага, то сошел бы с ума и ему пришлось бы все время прятаться, скрываясь от браконьеров. Там, где машины распугивают птиц и менее осторожных животных, ягуар никогда не появится. Ягуары обречены на вымирание. И Блондин завелся, наверное, это была его излюбленная тема. Он рассказал о том, что ягуары не мяукают как коты, и их повадки не имеют ничего общего с лисьими. Оказалось, что лисы ориентируются ночью, прислушиваясь к кукареканью петухов, так как куры — их основная добыча, которую они обычно уносят в свои норы. Потом он, без какого-либо перехода, начал рассказывать истории, случившиеся в Минас-Жерайс. Они относились к тем временам, когда ягуары нападали на людей, крупный рогатый скот и коз. Ему известны были все разновидности ягуаров: черный, пятнистый, красновато-коричневый. Говоря о свирепости этих хищников, он, усиленно жестикулируя, разыграл целое театральное представление и только потом попробовал меня убедить в достоверности рассказанного с помощью аргументов: «Послушай, Эмануэл! Ты думаешь, что это были обычные кватис, жупурас, маос-пеладас, кагамбас или, может быть, хорьки и прочая мелочь вроде лесных котов? Так вот, поверь мне! Это были сусуаранас, или ягуары-кангусус. А они весят до ста килограммов!»

Последнее рассмешило меня. И чтобы не выглядело так, что смех вызывает лично он, я произнес несколько раз: выдумки Минас-Жерайс! Минас-Жерайс!

Эта фраза, кажется, как-то по-особому подействовала на него. Явно оттаяв, он стал рассказывать о себе, начав с самого раннего детства, прошедшего в Минас-Жерайс. По его словам, ему хотелось стать инженером, но оказался в интернате семинарии, так как отец решил сделать из него священника.

— Представь себе, я — и вдруг священник, возносящий молитвы во славу святых и святош, наставляющий юношей. Забавно! Я и до сих пор помню, как один из семинарских наставников, взявший попечительство надо мной в первые дни, со временем стал для меня в интернате вместо отца. Он ласкал меня, целовал, обнимал, усаживал на свои толстые колени и укачивал перед сном, рассказывая разные истории, как будто бы я был его собственным ребенком. Одна из его историй у меня всегда вызывала слезы. Она была о жизни Святой Терезы, которая в возрасте четырех или пяти лет убежала из дома в лес. Когда родители ее нашли и спросили, почему она так поступила, она ответила: «…чтобы меня съели волки или леопард». Она хотела провести жизнь так, чтобы потом взойти на небо, и была готова ради этого быть растерзанной дикими зверями.

Возможно потому, что моя голова была и без того переполнена всякими загадочными и необъяснимыми историями, каждый раз, слушая как толстый падре рассказывал мне об этом, я засыпал. А проснувшись, обнаруживал себя в своей постели. Наверняка он относил меня туда на руках.

Поскольку я считался вспыльчивым, трудным ребенком, то спал один, отдельно от других в небольшой комнате, которая, как теперь думаю, была кельей. Причиной было то, что отец наговорил обо мне много всякого вздора. Он таким образом хотел лишь объяснить, почему отдает меня в семинарию, но, видимо, пересолил, и даже священник возмутился и чуть было не отказал ему. Не понимаю, почему я почувствовал, что этот священник относится ко мне иначе, чем мой родитель. Такой нежности, теплоты и любви, не было в моем отце. Матери я не знал, — она умерла при моем рождении.

В одну из холодных ночей, как эта, Эмануэл, мне приснилось, что свирепый волк или лев, кто его знает, преследует меня в дремучем лесу. Я бежал изо всех сил, стараясь уйти от этого жестокого преследователя, но волк все же меня догонял. Мешали огромные стволы деревьев. Иногда на пути попадались заросли лиан, в которых я запутывался, как в паутине. Наступил момент, когда стало понятно, что спасения нет, волк в последнем прыжке открыл пасть, готовый схватить меня и тут же сожрать. И вдруг, как в житиях святых, появился ангел, вставший между мной и волком, и изготовился к бою. Ангел в руке держал копье с огненным наконечником. Он замахнулся, нацелившись прямо в волчью морду. Раздался страшный вой, и хищник начал понемногу отставать. Я в ужасе продолжал наблюдать, как разворачивается этот грозный сон. Вдруг, как если бы наступило пробуждение, вой прекратился, исчез и раненый волк, а я стал искать моего спасителя, чудесного ангела. Как по волшебству, он превратился в толстого священника, того самого, который рассказывал мне разные истории. И тогда я почувствовал, что засыпаю, что мне тепло и охватила приятная истома. Я ощущал прикосновения к своему лицу, к груди, и этого было достаточно, чтобы вызвать дрожь во всем теле. Моя дубинка пришла в состояние эрекции, потому что я был достаточно зрелым, и ангельское или божественное блаженство полностью овладело мной. И я начал медленно покачиваться на постели — вверх и вниз, не отдавая себе отчета, происходит ли все это во сне или наяву.

Удовольствие стало еще более сильным, и меня бросило в жар. Член, напрягшийся до предела, как будто бы вставили во что-то мягкое, теплое, влажное, гладкое. Я никогда не думал, что такое возможно и был на грани обморока от остроты переживаемых ощущений. Если смерть можно почувствовать, то я думаю, что это будет очень похожее переживание. Размеренное скольжение внутри гладкой поверхности, обхватывающей мою дубинку, вдруг вернуло к реальности, и я проснулся. Открыв глаза, первое, что увидел в темноте, были неясные очертания огромного тела, бившегося в конвульсиях. Прикосновения ко мне были легкими, человек предпринимал все усилия, чтобы не совершить грубого движения.

Испугавшись еще больше, я подумал, что продолжаю спать. Но нет, это не был сон. Я не спал и беспомощно лежа на матрасе, оказался совершенно неспособен дать отпор насилию. Невозможно было сопротивляться тому таинственному нечто, доставлявшему мне наслаждение, ранее не ведомое. И я снова закрыл глаза, испытывая самый настоящий экстаз. Инстинктивно я вытягивал руки вверх, пока не схватился за какой-то круглый притиснувшийся ко мне обрубок, напоминающий шляпного болвана. Для меня он был спасительным обломком доски, последней соломинкой, уцелевшей в океане удовольствия. Только позже, когда пришла усталость, я понял, что это была голова, так как почувствовал колючесть волос и то, как губы жадно целовали мои плечи, а зубы, не смыкаясь до конца, осторожно, но настойчиво покусывали кожу, то ниже, то выше, поднимаясь по шее к лицу. Знакомый запах одеколона не оставлял сомнений, что это был тот самый толстый падре, который столько раз относил меня в постель на своих руках.

Мертвый от стыда, я зажмурился и, обессиленный, упал на кровать. Он отпустил меня, поцеловал на прощанье и неуклюжими шагами вышел из комнаты. Утром я был совершенно разбит и остался лежать в постели, как если бы тяжело заболел. Он сам принес мне в комнату еду и лекарства, заботливый и встревоженный моим состоянием.

На следующую ночь, вспоминая об ангеле, я хотел, чтобы пришел толстый падре. Когда все уже спали, дверь открылась и он осторожно вошел, ступая на цыпочках. Охваченный вожделением, он сел в изголовье кровати и засунул руку под одеяло. И я, делая вид, что сплю, почувствовал прикосновение его теплой, нервной и мягкой руки к моему члену, уже твердому и беспокойному. Потом я отдался наслаждению или, говоря словами святого писания, которыми изъяснялся падре, греху. Попав, в силу обстоятельств, в зависимость от него, я долго не мог освободиться.

Блондин говорил, не отрывая глаз от воды, течение которой было так же неуловимо, как бег секунд, ускользавших в вечность посреди ночи. А мне хотелось, чтобы он поскорее закончил свою грустную исповедь. Какое мне дело до того, как он развлекался в бытность семинаристом? Я раскаивался в том, что вышел на воздух. Спать еще не хотелось, и я боялся, что в любое мгновение Блондин может проявить свою агрессивность. Всякий раз, когда я вспоминал о Жануарии или о старике Кастру, безотчетная дрожь пробегала по моей спине. Идеальным было бы, чтобы он пошел спать, закончив рассказывать о своем прошлом. Если то, что происходило теперь в настоящем, внушало мне страх, что же говорить о будущем, начинавшемся у того моста, затерянного среди безлюдья.

Я не произнес ни слова во время его длинного монолога. Слушая его вполуха, я сосредоточил свое внимание на другом. Мой слух улавливал пение петуха, журчание воды, медленно скользившей по речному дну, гул автомобилей, время от времени проносившихся мимо то в одном, то в другом направлении. Вдруг он повернулся ко мне и, как бы поняв, что его рассказ не интересен, спросил: «Что ты думаешь о толстом священнике, Эмануэл?»

Я вздрогнул. У меня уже вылетели из головы рассказанные им в подробностях перипетии любовных отношений со священником, и в ту минуту я думал лишь о том, как бы, освободившись от всего этого, сбежать и снова шагать навстречу своей судьбе. Но ему такие вещи были недоступны. Что здесь можно было сказать, если он даже не вспомнил о Жануарии, о женщине, которая его так любила. Какой странный тип! Я задумался над тем, что же ответить, но в голове крутились лишь три слова. Я вовсе не собирался его осуждать, но, поколебавшись, все же произнес их, хотя и не считал это разумным. Слова сами сорвались с языка: «Какой странный тип!»

Тут же выяснилось, что как раз осуждения, на его взгляд, в них не хватало. Блондин поднялся и коротко спросил: «Странный? И только?» Несмотря на то, что было довольно темно, и мы находились друг от друга на расстоянии, я заметил досаду, промелькнувшую в его лице, как будто за моим восклицанием он разглядел что-то еще. И он наверняка был прав. Тогда я почти высказал ему, что происходило у меня внутри. Через несколько секунд, сделав шаг в сторону своего укрытия, он обернулся и позвал меня: «Пойдем спать, Эмануэл! Скоро утро».

Начав укладываться первым, он вытянул ноги и уперся спиной в боковые доски. В это время я, стоя в нерешительности, дожидался, когда он окончательно устроится. Найдя удобное положение для своего тела, он картинно сунул под голову револьвер. Однако вовсе не этот маскарад привлекал мое внимание. Пугало больше его хладнокровие, то, что он держит в руках огнестрельное оружие так же ловко и привычно, как карандаш или сигарету. Я соорудил себе подушку из куска ткани и лег.

Через какое-то время, повернувшись на другой бок, он позвал меня:

— Эмануэл, ты еще не спишь? Ну, тогда слушай. Я тебе очень обязан, Эмануэл. В тот день, на фазенде, ты вел себя как настоящий друг.

Его слова, произнесенные срывающимся голосом и прозвучавшие для меня как во сне, одновременно пугали и настораживали. Почему он заводит разговор о том, что случилось на фазенде, лишь на третий день после нашей встречи? Какое такое загадочное обстоятельство заставляет его относиться ко мне как к своему другу? В конце концов, какого черта я там сделал? Честно говоря, почти ничего. Кроме того, все это было после того, как он оттуда сбежал на машине Жануарии, как самый настоящий преступник. Чтобы не разозлить его своим молчанием, я поинтересовался:

— А что ты имеешь в виду, Блондин? Я не помню ничего особенного.

Блондин тотчас же завозился, приподнимаясь, что заставило меня съежиться. Я чувствовал его горячее дыхание сверху. Он был совсем близко. Я тоже решил подняться, но такой возможности не было, так как он шептал мне почти в самое, ухо, как будто кто-нибудь мог подслушать:

— Эмануэл, а ты помнишь, что оставил на сиденье пакет? Тот, что мы дали, когда ты садился в машину на шоссе, помнишь? Это спасло мне жизнь, а кроме того, жизнь еще многих. Это благодаря тебе я жив и сейчас могу спокойно подождать здесь, пока пройдет время и можно будет добраться до Ресифи. Потому что… а ты, Эмануэл, поедешь со мной?

Ведь это сам Господь послал мне тебя! Теперь ты понимаешь, что я имею в виду, а?

Прежде чем открыть рот, чтобы ответить, я отрицательно покачал головой. Однако поскольку в темноте он не мог меня видеть, нужно было произнести вслух, что из всего сказанного я ровным счетом ничего не понял. Но вместо этого, не сумев побороть своей нерешительности, я ответил:

— Разумеется, Блондин, мне понятно, о чем ты говоришь.

Даже сверчки почувствовали, что уже наступило утро, и перестали трещать в пустоту времени, а Блондин спал как убитый, будто принял смертельную дозу яда. Я открыл глаза, но почти ничего не увидел. Зато слух улавливал самые потаенные и далекие звуки. Пел петух. Потом донесся лай собаки. Слышно было, как непрерывно журчала вода ниже по течению, там, где река преодолевала перекаты из остроконечных камней.

Я перевел взгляд на Блондина и почувствовал дурной запах, вырывавшийся вместе с храпом из его открытого рта. Его ноги были вытянуты, занимая всю длину помещения и слегка касались моих. Но это мне не мешало. Должен признаться, — в первую ночь меня пугал жар, исходивший от его волосатых и сильных ног. В голову лезла всякая чушь, я даже подумал о том, что своими ногами он много раз, в отличие от меня, сжимал бедра Жануарии.

Вдали послышался гул машины. Постепенно он нарастал. Чувствовалась мощь мотора. Скорее всего, это был тяжелый грузовик, а значит, через несколько секунд, въехав на мост, он должен был заставить сотрясаться все вокруг. И тут я сообразил, что если Блондин не проснется от его грохота, то можно незаметно встать и убежать. Пока я осознавал это, грузовик подъехал уже совсем близко. Я начал медленно вставать, одновременно поднимая с пола свой пластиковый пакет. Чем громче ревел двигатель, тем внимательней я следил за Блондином, который, на мое счастье, продолжал лежать в той же позе.

Я вышел из фанерно-картонной лачуги как раз в тот момент, когда грузовик проезжал по перекрытиям моста и грохот достиг своего апогея. Все получилось. Блондин так и не шевельнулся. Пока грохотало, удалось отбежать достаточно далеко. Мои шаги казались мне гигантскими, и я даже не считал нужным оглядываться назад. Не знаю точно, сколько километров осталось за спиной, когда появились первые признаки того, что новый день наступил. Количество автомашин на шоссе увеличилось, и уже нельзя было шагать так торопливо, как в рассветные часы. Нужно было соблюдать большую осторожность.