Возвращение Эмануэла: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В таком настроении я прошел спуск и медленно зашагал дальше, внимательно приглядываясь к тому, как встречавшиеся на моем пути люди, безотказно отвечая на вопросы, не стесняясь, советовались при этом друг с другом. Так я легко добрался до исторического центра. Мне удалось увидеть церковь монастыря Святого Бенедикта, Дом Семи Фонарей, Королевский дворец, Дом Салданьи, старую семинарию Святого Дамазиу, церковь Святого Франсиску, здание, в котором находился Орден Терсейра, Террейру-ду-Жезус, роскошные, и даже более чем роскошные, церковь Святого Петра, Кафедральный собор, Дом Феррау и, наконец, площадь Пелуринью. Вид, открывшийся с подъемника Ласерда, заставил почувствовать высоту идей великого поэта, уловить его голос, взмывавший на крыльях славы над континентом и бескрайним морем. Кастру Алвис[3], Байя и Бразилия слились для меня воедино, как три времени, образующие триаду надежды, вечную связь прошлого с настоящим, а настоящего с будущим.

Спустившись от городского рынка к холмам Сеньор Бонфим и полюбовавшись черепичными крышами улицы Байша-ду-Сапатейру, я осмотрел и другие достопримечательности. На камнях Уньяу захотелось остаться навсегда при виде рыбацких лодок и кораблей. Снова и снова попадая на спуски, я радовался тому, что смогу целый день рассматривать эти улочки, запруженные насвистывающим и напевающим народом, чувствующим себя как в раю.

Город очаровывал. И только позже до меня дошло, что я переусердствовал. Нужно было найти ночлег. Усевшись на ступенях у входа в монастырь и церковь Носса-Сеньора-ду-Карму, недалеко от Пелуринью, я понял, как натрудил ноги. Кровообращение вдруг явно дало сбой, а затем навалилась какая-то странная дремота. Я встал, сделал глубокий вдох и посмотрел вверх. Птицы устраивались на ночь на колокольне, неуклюжей в лучах солнца, исчезавшего за тысячами и тысячами черепичных крыш, рассыпанных по холмам, отбрасывавшим затейливые, неправильной формы тени. Повернув голову, я увидел густые кроны деревьев с раскачивающимися на ветру верхушками.

Перспектива наступающего ночного холода не радовала. Так как усталость начала охватывать все тело, я решил лечь спать прямо на каменных плитах, предварительно убедившись, что не занял места на проходе. И именно в тот самый момент зазвонили колокола монастырской церкви.

Я закрыл глаза и почувствовал, что ноги начинают приходить в норму. Спрятав руки, чтобы они не касались холодной поверхности камня, я настроился на то, что какое-то время буду бодрствовать. Нужно было оставаться настороже. Но что делать, если время остановилось? Кто знает? С моря поднимался едва ощутимый бриз. Упершись спиной в стену и погрузившись в дремоту, я всеми силами старался не провалиться в сон.

Несмотря на новые впечатления, исподволь меня начали одолевать воспоминания о случившемся в последние дни. Чтобы не заснуть, я старался не терять ощущений от краев еще не совсем остывших ступеней парадного входа в монастырь Носса-Сеньора-ду-Карму. Правой рукой я подвинул поближе к себе пластиковый пакет. Прикосновения к пакету оказалось достаточным, чтобы вспомнить лицо Жануарии. Где она сейчас? Странное создание! Только теперь меня начала удивлять ее холодность по отношению к своему бывшему мужу, к старому Кастру.

Оживший образ ассоциировался с желанной женщиной и не укладывался в чистый платонизм.

Но было что-то и по ту сторону желания, более высокое, чем сексуальное влечение. Не знаю, можно ли назвать то, что я чувствовал, плотской любовью. Был какой-то высокий эмоциональный порыв, однако не исключавший мыслей о физической близости. Это не было похоже, например, на любовь к сестре. Чувство, с которым я относился к Жануарии, всегда заставляло меня вспоминать о необыкновенном, чудесном телесном наслаждении. Ни одна женщина раньше не приводила меня в такую растерянность. Далекая и вдруг близкая, нежная и готовая одарить самым ценным, что у нее было, в том числе своим великолепным телом. Я начал испытывать настолько сильные эмоции, что нужно было найти способ избавиться от них.

Слегка приподняв голову, я увидел несколько старых и молодых женщин, поднимавшихся по церковной лестнице. Одна внезапно привлекла мое внимание, показавшись похожей на бабушку Кабинду, ту самую, которая часами рассказывала легенды ангольского народа, оставшиеся от того мира, с которым она сама, возможно, познакомилась, учитывая ее возраст, из рассказов своей бабки? Как знать? Скоро должна была начаться месса и женщина вошла в церковь, но в памяти ожил образ из моего детства…

Красивая и веселая, ее глаза то открыты, то закрыты. Она говорит и говорит, рассказывая о хорошем пауке Ананси. Она начинала повествование о приключениях и злоключениях паука, нахмурив брови и гнусавя. Из-за того, что воздух выходил из ноздрей, само имя Ананси как бы приобретало звуки носового тембра. Этот паук совершил много чудес, когда Богородица со Святым Иосифом и младенцем Иисусом отправились в Египет, скрываясь от солдат царя Ирода[4]. Мария, почувствовав по топоту лошадиных копыт, что преследователи недалеко, посмотрела на гору и за деревьями увидела вход в небольшую пещеру. Как только Святое семейство спряталось в ней, появился паук Ананси и начал быстро сплетать паутину. Когда солдаты увидели это убежище, один из них свернул с дороги и подошел совсем близко, но обнаружив паутину, крикнул остальным, что внутри никого нет, пещерой не пользуются настолько давно, что паук уже успел заплести вход своей паутиной. Солдаты пошли дальше. А я, веря в чудеса, совершенные Ананси, спал на груди моей доброй и любимой бабушки.

Я закрыл глаза, но на остывавших каменных плитах никак не удавалось уснуть. Довольно близко послышались позвякивания бубнов, колокольчики и другие местные музыкальные инструменты, сопровождаемые звуками беримбау[5] и воинственными криками. Время от времени ветер доносил голос и можно было различить слова: «моим наставником был Манганга, лучшего не было тогда». Уснуть не получалось. Я встал и решил посмотреть на капоэйру[6]. Когда я подошел к собравшимся зрителям, один из участников заканчивал петь последние строчки:

— Иайо, поворот мира; Иойо, крутится мир.

Я понял, что вступительная часть закончилась, так как знающие люди из местных объясняли туристам, что, после того, как дано наставление, первый негр должен показать свой удар, сделать свой вызов, который называется «бананейра» («банан»); потом они покажут, помимо других приемов, таких как «эскоройс» (блокирующие удары) и «кабесадас» (удары головой), «шапа-де-пе» (удар ногой), «шибату» («розга»), «мейа-луа» («полумесяц»), «рабу-ди-аррайа» («хвост бумажного змея»), «подсечку», «ножницы», «ау» (удар в кувырке с уклонением), «калканейру» (удар пяткой), «томбу-ди-ладейра» (удар с падением в сторону).

Чем меня так притягивал к себе портал монастыря Носса-Сеньора-ду-Карму? Не знаю. Были и другие порталы — дворцовые, церковные, монастырские. Но Пелуринью заставила повернуть назад, как только танцевавшие капоэйру, пропев последние куплеты, приветствуя Манганга, приступили к демонстрации ударов и своеобразных повторяющихся па. Казалось, что исполняющие их люди находятся под влиянием какой-то магической силы. Так как мои глаза буквально закрывались от желания уснуть, мне показалось, что при определенном старании я мог бы попробовать себя в капоэйре. Может быть, тогда жизнь сложилась бы удачнее? Почему бы и нет? Я умел танцевать, был очень прыгучим, а голос мой не настолько плох, чтобы испортить праздник.

Однажды мать Лауру застала нас у себя в доме, в Писи, танцующими под музыку, которую передавали по радио. Мы соревновались, танцуя по очереди. Лауру, не умея импровизировать, все время повторялся, а я, напротив, с помощью танца каждый раз интерпретировал музыку по-новому. Несмотря на дилетантизм, я получал удовольствие от этой забавы. Она начинала мне нравиться. Мать Лауру вошла в самый разгар нашего «поединка» и была настолько очарована моими движениями, что не смогла нас остановить. И только в конце, не выразив никакого недовольства, а наоборот, желая приободрить, сказала: «Если будешь учиться, ты далеко пойдешь, Эмануэл».

Не помню, что ей ответил, подумав, что она надо мной подшучивает. Только позже я понял искренность ее слов. Тогда мы продолжили танцевать. И с тех пор мать Лауру стала меня всем расхваливать, рассказывая, что я танцую, как не умеет больше никто.

Я испытывал огромное наслаждение от танца, отдавая всего себя во власть ритма. По сравнению с теми фигурами, которые я когда-то разучивал, движения и удары капоэйры выглядели не такими уж трудными.

Погруженный в эти досужие рассуждения, я почти дошел до Пелуринью. Улица опустела. Лишь немногочисленные парочки, охваченные любовным энтузиазмом, вдруг откуда-то выныривали и, как будто по мановению волшебной палочки, неожиданно исчезали. Вместо исчезнувших появлялись другие, поднимавшиеся или спускавшиеся по склону и тоже куда-то пропадавшие.

Медленно продвигаясь вдоль домов, занятый своими странными мыслями, возможно, навеянными ярким зрелищем капоэйры, я лишь в последний момент понял, что стою перед входом в монастырь.

Ступеней было немного. Они были очень широкие. По крайней мере, производили такое впечатление с улицы. Так мне показалось в ту ночь. Я решил устроиться в углу, чтобы не оказаться на сквозняке, и, оглядевшись по сторонам, расчистил себе место и сел у самой стены. Так меня труднее было обнаружить. Затянутое облаками небо грозило дождем и, прежде чем раскинуть ноги в стороны и удобней устроить голову и руки, я обратился к Всевышнему с просьбой стать моим заступником и не посылать дождя. Скоро приготовления ко сну были закончены. Позже, когда придет время, из пакета нужно будет вытащить одежду и сделать из нее что-то вроде подушки. Ничего не забыл? — Ничего.

Но запоздалый ответ на этот вопрос последовал через несколько минут. Им стала острая боль в животе, свидетельствовавшая о том, что кишечник несколько дней не опорожнялся. Боже мой! Это был грозный предвестник, требовавший незамедлительных действий. Куда бежать? Поднявшись, я сделал несколько шагов в одну сторону, потом — в другую. Боль не отпускала. Наоборот, колики усиливались, и у меня от них темнело в глазах. Я бегом бросился в том направлении, где свет не горел и не было видно открытых дверей. Впереди, в верхней части подъема — идеальное место для таких дел. Однако, как на зло, появились люди, что-то не спеша обсуждавшие на ходу, возможно — конец праздника. Черт! Выше находилась еще одна церковь. Не знаю, какому святому она посвящена, а вот лестница перед входом в нее была широкой, длинной и просторной. Может там? Колики участились, и все, что во мне накопилось, готово было выскользнуть в любой момент. Но от спасительной темноты, необходимой, чтобы облегчиться, отделяли всего лишь два или четыре коротких квартала.

Я заторопился туда, предпринимая одновременно неимоверные усилия, чтобы ничего не случилось раньше срока. Навстречу прошла группа беззаботных людей, спускавшихся от церкви, которая, если мне не изменяет память, находилась на улице Пассу. Огромное здание постоянно было в центре внимания. Двое из группы, скорее всего, должны были заметить, как я усаживаюсь на корточки и через пару секунд не выдержали бы вони, подхваченной ветром. Прямо перед собой, не очень далеко, я успел разглядеть Лом Семи Мертвецов и как раз тогда почувствовал ужасающую резь, из тех, что можно назвать последним предупреждением. Семь мертвецов? Значит, со мной — восемь. Однако было не до шуток. Еще чуть-чуть — и я справлю нужду там, где стою. Я оглянулся назад. Никого из только что прошедших мимо не было видно. И вдруг свершилось чудо: на глаза попалась вывеска какого-то бара. Он был совсем рядом. Ясное дело, что там был и туалет. Чего же еще желать? Ничего лучшего не придумаешь. Развернувшись, я что есть силы бросился к бару. Вошел и сразу же направился к коридорчику, который, судя по всему, мог вести только на кухню или в туалет. На полпути к цели меня настиг грубый и властный окрик, разнесшийся на все заведение:

— Эй, креол[7], куда это ты направился?

Мало того, что мне и так никто бы не позавидовал, теперь нужно было еще и объясняться по этому поводу. Помню, что обе руки я держал на уровне пояса, как будто хотел выразить таким образам не только то, что чувствовал, но еще и обезопасить живот. Какие же это были муки! Злосчастный груз готов был выпасть без промедления, а этот тупица продолжал ворчать с террасы, вытирая толстые руки полотенцем желтоватого цвета:

— Имей совесть, я только что все вымыл, и тут являешься ты, чтобы снова обделать. О, этот народ с Пелуринью, думают, что здесь общественный сортир или приют Матери Жоаны. Но это бар. И он — мой! И никто здесь не будет гадить, когда ему вздумается. Нет, креол! На выход! Вон!

Не в силах оторвать глаз от этой огромной и злобной скотины, которая к тому же двинулась в мою сторону, я в ужасе и безропотно отступил в направлении, указанном его поднятым пальцем: «О, креол! На выход! На улицу!» Старик, облокотившись на парапет террасы, невозмутимо потягивал свое пиво. Я не разглядел как следует его лица. Но кажется, он улыбался и смотрел на меня с презрением. Такова жизнь: кто-то рождается на свет, а кто-то умирает; кто-то плачет, а кто-то смеется.

Держась руками за живот, я отошел на какое-то расстояние и остановился. Голова ничего не соображала. Представления о том, что может выглядеть смешным, а что — аморальным, теряли смысл. Я посмотрел в сторону бара и мне показалось, что двое мужчин, стоя на тротуаре, наблюдают за мной. К счастью, то ли вследствие оптического обмана, то ли в силу того, что наступил предел всякому терпению, вдруг я почувствовал, что нахожусь совершенно один в самом центре площади Пелуринью. Я почти ничего не видел. Может быть, силуэты каких-то прохожих расплывались в темноте. Возможно, это были тени или галлюцинации. Посмотрев вверх, я сумел различить колокольню — светлую, возносящуюся к небу, исполненную покоя и святости. И мою тень накрыла еще одна, гораздо более крупная, выросшая у самых моих ног. И сразу же промелькнула мысль, что здесь я смогу присесть так, чтобы никто не заметил.

Как только я подумал об этом, новая резь, сопровождаемая схваткой, выворачивающей мой кишечник наизнанку, вынудила меня спустить брюки, которые заранее были расстегнуты. Не помню, как и когда я их расстегнул. Время уже ничего не значило, а мои чувства, особенно то, которое называют стыдом, полностью перестали существовать.

Другого выхода просто не было. И все вылилось. Прямо там.

Вместе с наступившим облегчением вернулась действительность со всеми своими условностями. Торопливо натягивая брюки, я с ужасом обнаружил, что никакой другой тени, кроме моей собственной в свете фонаря, стоявшего посреди площади, не было. До меня дошло, что доведенный до отчаяния, я увидел то, что хотел увидеть: безлюдную площадь, спасительные тени… Реальность была совершенно иной.

[3] Антониу ди Кастру Алвис — бразильский поэт XIX века.

[4] Ирод — царь Иудейский, которому приписывается «избиение младенцев» в Вифлееме из страха перед новорожденным Христом.

[5] Беримбау — бразильский музыкальный инструмент в форме маленькой металлической подковки, в центре которой прикреплен упругий металлический язычок.

[6] Капоэйра — своеобразный бразильский танец-карате.

[7] Crioulo — в Бразилии это слово часто означает «негр».