Суть Времени 2013 № 22 (3 апреля 2013): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Увы, упование на чудо имеет в нашей культуре не просто большое, а избыточное значение. До сих пор кто-то верит, что все произойдет по щучьему веленью. Восстановим метафизический иммунитет — и враз придем в искомое качество. Не придем — если не будем сражаться за каждую ступень, с которой нас сбросили вниз. Сражаться так, как в Великую Отечественную сражались за каждую высоту наши отцы и деды.

Но сказав «а», «б», «в» и даже «г», мы не имеем права остановиться. Ведь нужен же какой-то ответ на вопрос о том, почему это произошло именно с нами. Ну, хорошо, предположим, произошло именно то, что мы описываем. А почему оно, все-таки, произошло? И имеем ли мы право низводить происходящее к пакостям мальчишек, жующих выплюнутую изоземцами жвачку, к лимоновским пакостям и так далее?

Конечно же, нет. Это было бы и неумно, и бесчестно. Советские мальчишки у кого-то учились пакости. И ясно, у кого. У золотой молодежи. Которая не должна была выковыривать жвачку с мостовой. У нее этой жвачки было до и больше, причем наивысшего качества. За границу рвалась позднесоветская элита. С особой истовостью она стремилась к тому, чтобы детки, закончив МГИМО и другие элитные заведения, оказались за границей и насладились имеющимися там возможностями.

А дальше это вожделение (прошу читателя обратить внимание на важность вводимого мною слова!) расходилось кругами по различным слоям и стратам позднесоветского общества. Элита получала вожделенное в ходе пребывания за границей. Она создавала вожделение как субкультуру — и более того, субрелигию. И одновременно ввозила вожделенное, сакрализуя оное. Ввезенное можно было купить за советские рубли. Но для этого рублей надо было иметь очень много. Никакой, даже самый высококачественный труд, не мог обеспечить такого количества рублей. Обеспечить их могло только воровство, более или менее узаконенное.

Вожделение благословляло на воровство. И соединяло элиту, удовлетворяющую вожделение в ходе разного рода западных командировок, — и воров, удовлетворявших вожделение за счет приобретения того, что элита ввозила в страну. Зародившись в этом относительно узком слое, вожделение начинало гулять по нашим необъятным просторам, заражая своим вирусом Лимоновых и Леонидовых. От них заражались другие.

Моноидеологическая система проклинала врага, обладающего вожделенным, но не само это вожделенное и уж тем более не вожделение. Чем больше она проклинала врага, не проклиная то, чем он обладает, тем сильнее становился враг. Более того, если бы моноидеологическая система подавляла вожделение — мы бы жили в СССР. И не мы одни, а большая часть человечества. Но моноидеологическая система, разжигающая вожделение, — это, братцы, нечто чудовищное. Это супермонстр. И если хотите, это намного хуже, чем полиидеологическая система. Потому что полиидеологическая система может предполагать и такие модусы, которые могут подавлять вожделение. А моноидеологическая система либо подавляет вожделение, либо подавляет попытки хоть как-то этому вожделению противостоять.

Вывод: или нужна моноидеологическая система, подавляющая вожделение (и я-то считаю, что нужна именно она).

Или нужна система, которая хоть как-то будет подавлять вожделение. То есть система полиидеологическая.

С момента, когда моноидеологическая система стала разжигать вожделение, она становится самым чудовищным врагом человечества. Ну так она им и стала! И негоже все сводить к Леонидову, зная, что существовал Виктор Луи, или к Лимонову, зная, как гуляли в красной советской Москве иноземцы, и какие им оказывали услуги наши высокие и сверхвысокие деятельницы (а иногда и деятели) культуры.

Ответ на вопрос, почему это произошло с нами, таков.

Это произошло с нами потому, что была создана моноидеологическая система, не подавляющая, а разжигающая вожделение. Да, она была создана в хрущевскую и постхрущевскую эпоху. Но есть внутренняя связь между этой моноидеологической системой, разжигающей вожделение, и моноидеологической системой, которая вожделение не разжигала, но не могла защитить себя от той инверсии, в ходе которой она из не разжигающей вожделение превратилась в разжигающую.

А вот когда она стала разжигать вожделение — то побила все рекорды. Потому что, повторяю и повторю еще не раз, никакая полиидеологическая система не может разжечь так, как это может сделать моноидеологическая система, проклинающая обладателя вожделенного и разжигающая вожделение.

Я разобрал это достаточно подробно для того, чтобы у читателя родились свои воспоминания и образы. Но кое-что в этом плане я обязан сам предложить. Коль скоро начат разговор на эту — невероятно грустную — тему.

1984 год. Город Москва. Руководимый мною — еще самодеятельный, но уже достаточно знаменитый — театр «На досках».

Молодая девчонка, приехавшая из Лабинска (Краснодарский край) в Москву и поступившая в школу при театре «На досках», откровенничает: «У нас, если ты на танцплощадке не будешь одета в американские хорошие джинсы, тебя не пригласят танцевать».

Мать этой девчонки работала товароведом. Все это разыгрывалось в недрах советской эпохи. 17-летняя девушка приходила на танцплощадку в купленных у фарцовщика джинсах и не испытывала отвращения при мысли, что танцевать приглашают не ее, а ее джинсы. Тут все одинаково хороши. И девушка, и ее мать, и молодые люди, влекомые джинсами.

Читатель, ты осознаешь дикость описанной мною ситуации? Она разворачивалась внутри советского общества. Ты можешь себе представить, читатель, что в Испании или Бразилии молодой парень будет приглашать на танец не приглянувшуюся ему красивую девушку, а существо в нужных брюках? Что парень этот западет… ну хорошо, не только не на ум и благородство девушки, но даже не на ее формы и элементарную сексапильность, а на джинсы… Куда там Лимонов с афроамериканцем! Или Леонидов с отковыриваемой резинкой.

Между прочим, страстные танцы с оджинсованной девушкой в южном городе предполагают дальнейшее развитие отношений. В том числе и такие, при которых девушка останется без джинсов. И что? Тогда вожделение немедленно угаснет. Или развитие вожделения будет направлено не на девушку, а на джинсы. Представь себе, читатель, эту картину. Освобожденная от одежды девушка лежит себе под кустиком, лишенная внимания кавалера, а кавалер яростно совокупляется с джинсами. Читатель, ты скажешь, что я перебираю? Ой ли? А мне-то кажется, что я предлагаю тебе модель нынешней эпохи в натуральную величину. И чем, скажи мне, эта гротесковая сюрреалистическая модель отличается от того, что описано в начале эссе, вмонтированного мною в данный специфический эпос?

И разве не этим гротеском, не этим безумным сюром пропитана была определенная, достаточно широкая зона советской жизни? И разве так трудно было весь этот вирус перенести из широкой зоны в широчайшую?

Ведь именно этим занялась зловещая горбачевская перестройка.

1987 год. Город Каунас. Фестиваль вновь созданных театров-студий. Верховодит господин Минкин сотоварищи. Приезжают молодые провинциальные режиссеры, способные стать новым культурно-политическим субъектом. Я предлагаю начать дискуссию о судьбе театрального российского авангарда. О соотношении идеологии и культуры в переломную эпоху. Господин Минкин говорит: «Мы собрались в этом замечательном западном городе не для того, чтобы вести какие-то дискуссии. Мы хотим смотреть замечательные прибалтийские мультфильмы, пить прекрасное прибалтийское пиво и поглощать упоительные прибалтийские карбонаты. Вот наша программа: карбонаты и мультфильмы».

Минкин берет пивную кружку и, пристукивая ею по столу, начинает повторять: «Карбонаты и мультфильмы! Карбонаты и мультфильмы!» Следом за ним то же самое начинают скандировать московские журналисты. Захваченные этой элитной мистерией, провинциальные режиссеры тупо повторяют мантру, предложенную им великолепными москвичами. Речь идет об обряде, читатель, о полноценном религиозном обряде. Тут прибалтийскими карбонатами и прочим именно причащаются. И резинкой, отковыренной от мостовой, причащаются. И джинсы, необходимые для танцевального ритуала, имеют специфически сакральный характер. И потому магическое соитие с ними при отделении их от их обладательницы вполне возможно. И даже необходимо. Ибо сакрализованные джинсы обладают магической силой, которую в обряде надо изъять из джинсов и перекачать, так сказать, в свое естество.

Кстати, каунасский фестиваль, который я описал выше, содержал отнюдь не один специфический карбонатный эпизод сугубо ритуального характера. В пределах этого фестиваля осуществлялся и другой ритуал. Сходный, но намного более важный.

Анатолий Васильев привез на фестиваль спектакль «Серсо». Ключевой эпизод спектакля был такой.

Несчастный советский человек признался борцу с совком, что он везет своему внуку советские соски. Борец отбирает у него советские соски и дает иноземные. Сказав при этом, что ребенок, который начинает с того, что сосет советские соски, не сможет потом постичь, что такое свобода. Казалось бы, напрашивался вопрос о том, какие соски сосали будущие воины спартанского царя Леонида, сражавшиеся при Фермопилах, и так далее. Но этот вопрос не возникал. Зал бурно аплодировал. Аплодировали и провинциальные режиссеры. Причащение соской, резинкой, карбонатами, ритуальное взаимодействие с джинсами или дорогой машиной… Что происходило и происходит? Кто эти взрослые, отковыривавшие в детстве иноземную резинку от мостовой и страстно ее жевавшие?

1996 год. Могущественный олигарх обсуждает сложнейшую политическую проблему. К власти рвется генерал Лебедь, заявляющий о том, что Россия должна быть исламизирована, втягивающий в кровавую игру Басаева и других. В это время сообщают о приезде двух других, столь же могущественных и зловещих олигархов. Выясняется, что они сидят в особо дорогой машине ручной сборки. Из сознания олигарха, получившего эту сверхценную информацию, мигом исчезает все: большая политика, судьба страны, его собственная судьба — потому что игра и впрямь идет не на бабки, а на жизнь. Все это, повторяю, сдувает ветер дикого инфантильного вожделения: надо увидеть машину, причем немедленно. Олигарх выбегает во двор. Двое его коллег по олигархической профессии сидят в машине. Олигарх смотрит на машину так, как Ромео не смотрел на свою Джульетту. С ним происходит нечто неописуемое. Нечто сродни религиозному экстазу. Пронизанный волнами этого экстаза, он превращается в маленького ребенка. И обращается к хозяевам священного существа под названием «супердорогая машина» с детской просьбой: «Дай прокатиться». Ему дают прокатиться. И он катается.

На лице блаженная улыбка. Видимо, та же, которая блуждала по лицу счастливого обладателя отковыренной и отмытой резинки. Частная патология, которая ничего не разъясняет? Ой ли!

То же самое с особо дорогой машиной. Езда на которой есть, конечно, ритуальное соитие. Вещь обладает магической силой, соитие с вещью позволяет участвующему в соитии человеку изъять эту магическую силу из вещи и насытить ею свое человеческое естество. Человеческое ли? Вот основной вопрос.

Зима 2011-2012-го… Болотная площадь… Проспект Сахарова…

Не Медведева вожделели на Болотной и Сахарова. Медведев был для вожделеющих только предлогом и прологом к чему-то большему. И понятно, к чему. К вожделенному пришествию иноземного оккупанта-поработителя. Которому надо было поскорее отдаться. Почему-то это желание отдаться поработителю надо назвать стремлением к свободе. Тебе не кажется это, читатель, странным? И не просто странным — загадочным.