Кок'н'булл: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Да нет же, успокойся, Джон. Конечно же, я не имел в виду ничего подобного. Просто нужно соразмерять возможности, хорошенького понемногу.

— Да ладно, я думаю, тебе и об этом можно рассказать. В конце концов, у меня больше и нет никого…

И Булл пошел рассказывать, как Дженифер отказала ему, да вдобавок еще как бы вскользь, а на самом деле намеренно, упомянула, что она заняла место Булла на его прежней работе. Кроме того, она весьма прозрачно намекнула, что именно благодаря ее вмешательству Булла уволили. Булла выпотрошили по полной программе. Однако Алан не слушал рассказы о Дженифер, о работе, об их неистовых напольных совокуплениях, об ее идиотских взглядах и покровительстве Раззы Роба. Из всего вышесказанного он вычленил лишь одну фразу. Фразу, которую Булл имел неосторожность произнести: «В конце концов, у меня больше и нет никого…»

Эти слова застряли у Алана в голове. И оставались там, когда он на рассвете гнал по прибрежному шоссе по дороге в Саутгемптон. Потому что он знал: это правда. Булл рассказал ему о своих родителях, которые, выйдя на пенсию, переехали в Португалию, чтобы встретить старость за игрой в гольф на Альгарве. И как однажды, вылезая из тележки с клюшками для гольфа, его отец нашел свой конец. Как он споткнулся, покатился по безупречно зеленому газону под горку, дернулся раз-другой в агонии и умер в канавке. Булл почти не общался с матерью, она вышла замуж за председателя клуба. Ни братьев, ни сестер у него не было.

Мое слово против его слова — вот что вертелось в голове у Алана. Ухоженными пальцами он принялся выстукивать ритм этой речевки по рулю. Слово мое против слова его — больше тут нет ничего. Если он проболтается, я буду все отрицать. Зачем сверхчеловеку погибать от злого фатума, да еще так! Я должен быть выше этого, преодолеть это.

И хотя он еще раз разделил с Буллом ложе в отеле «Краун» в Шорхеме, мысли его уже были далеко. А когда они расстались и поодиночке отправились обратно в Лондон, в намерения Алана уже не входили какие-либо встречи с Буллом. Даже испытывая приступ острой душевной боли, и не однажды, а всякий раз, когда проходил мимо спортивного магазина, или игрового поля, или видел мальчугана, возвращающегося из школы, за плечами которого вздувался от перепачканной формы спортивный рюкзак, он не давал слабины. Свою страсть Алан воспринимал без иллюзий: королевна прыщавого порно, вырядившаяся в фальшивый и пышный наряд любви.

Обыденная история, скажете вы, эта печальная история Булла. Бедняга Булл. Поматросили и бросили. Ничто не ново под солнцем, наш чувственный красный карлик уж видел все. Мы растем в болезненном предвкушении любви, романтической страсти. С самонадеянной радостью мы ощущаем уникальность своих чувств в бескрайнем эмоциональном потоке. Однако в этом и состоит чудовищная насмешка — со временем именно этот бескрайний поток начинает казаться нам утомительной галиматьей, скучной чудовищной бессмыслицей. Мы живем, оградив себя холодной стеной деланой вежливости, присущей обитателям мегаполисов: «Не спорю, ты интересный человек»; кажется, мы телепатическим лучом выхватываем товарищей по несчастью, у которых единственные в своем роде страхи и надежды и даже некая проницательность. «Но только не сегодня, пожалуйста! Отзынь!»

Итак, в свете всего вышесказанного можем ли мы винить Алана? Или, если выразиться точнее, станем ли мы утруждать себя обвинениями в его адрес? Станем ли мы сожалеть о Кришне Найполе, который, после отъезда Булла и Алана в Лондон, так и не выбрался из силка полиморфных извращений хозяина кебаб-бара в Уинкантоне? В неоновом свете морозильной камеры на плиточном полу ерзал и подрагивал трехслойный секс-бутерброд. Внизу распластался белый пудинг подружки куроеба, которая отсасывала у Алана. По ней, как горячая подливка по сливочному мороженому, растекалось вскормленное на птичьем зерне тело Тересия. Сверху, корчась в безумии и страхе, извивался и скакал на широкой греческой спине порочный доктор, больше всего походивший на сатира, кем он, очевидно, и являлся. А может, и нет. Ведь вместе с разочарованием, о котором шла речь выше, мы выбросили за борт и способность судить отношения других людей. В этом мире, где все безумны, но никто не виноват, всем отлично известно, что перст указующий рано или поздно обернется назад.

И давайте, прошу вас, без отвращения посмотрим на сцену возвращения: в понедельник вечером Алан вошел в дом с террасами, который называл своим. Конечно же, его еще мучит тревога, он еще должен сообщить о своем решении Буллу. Он понимает, что за этим последует тяжелый период, когда Булл, который все-таки вроде как журналист, раскроет свой большой рот. Но Алан знает: он в состоянии вынести все это, потому что, в сущности, он человек семейный. Смотрите, как он открывает дверь ключом, задвигает черный дипломат за вешалку в прихожей. А вот и Сесиль топает ему навстречу на пухленьких ножках. Алан сгребает ее в объятья и целует в липкую щечку. А вот и Наоми, она преданно смотрит на мужа. На плечах полотенце — она только что из ванной, от нее приятно пахнет. Они все приятно пахнут и жмутся друг к другу. Наоми решает, что теперь самое время сказать Алану, что она снова беременна.

Булл и «Странники» выпивали на прощанье в придорожном ресторанчике. Зажатый меж пластмассовых перегородок и игральным автоматом, оперативная память которого была много больше и эффективнее, чем у содержателя заведения, Булл пытался спасти хотя бы что-нибудь от его отношений с товарищами по команде.

— Меня и вправду подкосило это увольнение, — уже в энный раз говорил он Дэйву Джиллису. — Сейчас спад, и найти халтуру совсем непросто.

— Да знаю, Джон, знаю, — раздраженно отвечал Джиллис. После того как Булл вел себя в этом минитурне, он предпочел бы, чтоб его вообще выкинули из команды. В конце концов, в любительском регби общение с товарищами по команде не менее важно, чем сами матчи. У Джиллиса Булл всегда вызывал подозрения. Уж слишком он был добренький, открытый да дружелюбный. Джиллис нисколько бы не удивился, узнай он, что Булл — пидор. — Но где тебя черти носили? Мы отлично проводили время. Это, пожалуй, самое успешное турне из всех, что мы смогли припомнить, а ты каждый вечер куда-то съебывал после пары кружек.

— Да, че уж, Дэйв, придется мне кое в чем сознаться. Я тут познакомился с одной пташкой. (Буллу невероятно легко удалось мысленно поменять на Алане одежду и побрить ему ноги. Получилась весьма соблазнительная дамочка). Ну и, в общем, замужем она.

Джиллис даже удивился, что у него отлегло.

— Так чего ж ты молчал? Черт возьми, как будто мы не понимаем! Эй! Парни! Малютка Джон нашел тут запретный плод на стороне. Вот почему он срывался куда-то все турне.

Призванные к вниманию «Странники» дружно загоготали. Крупные, уверенные мужчины в блейзерах. Булла принялись нахваливать за его атлетизм, за то, что, протрахавшись всю ночь, он еще на поле выдавал столько результативных подборов и подач. Его похлопывали по спине и дубасили по плечу. Булла снова окутали густые пары мужского братства, и он почувствовал себя жуликом и монстром. Еще пару часов он не мог уехать в Лондон.

Дорога была ужасно утомительной. После выпивки, регби и перекошенного секса, которым он занимался с Аланом последние три ночи напролет, Булл едва выполз из метро, поднялся по улице и с большим трудом вскарабкался по лестнице домой. Пошатываясь, он ввалился в квартиру, прошлепал по коридору в спальню и бухнулся на кровать. Раздеваться не было сил. Он ждал забытья.

Но оно не приходило. Булл чувствовал, как в животике плещется пиво. Наверное, надо пойти отлить перед сном, подумал он, и поднялся с кровати. Уже стоя, он почувствовал, как тяжесть в животе сменяется тошнотой. Он дернул по коридору, но не успел добежать до ванной, как рвота хлынула изо рта. Булл подтирал ее, опустившись на колени, и размышлял, отчего это его тошнит. В пабе он выпил пинт пять — шесть, не больше, в любом случае, не столько, чтобы блевать. И тут подкралась разгадка, оставив приоткрытой дверь в тот мир, ту скрытую его природу, существование которой он с таким успехом отрицал последние несколько часов.

Теперь он знал, что причина тошноты вертелась вокруг других частей его тела, тех органов, на которые пиво не имело никакого влияния.

Булл разделся и снова встал в полный рост у того зеркала, где все началось, изогнувшись, чтобы получше рассмотреть свое влагалище и все, что вокруг. Булл хорошо понимал, что нога его теперь представляла собой отдельную биологическую единицу. Месячные, начавшиеся в каморке Рамоны, прекратились через 24 часа. В тот вечер, когда Булл встретился с Аланом в павильоне де ла Ворр, он добавил смущения, сообщив, что «у него красный день календаря», когда они спешно стягивали с себя одежду в тесных пределах пятого номера. Сама мысль, что у Булла могут быть месячные, вызвала у Алана смех, даже когда ему показали засохшие и затвердевшие клочья ваты. Он весьма подробно объяснил Буллу, что его влагалище являлось независимым органом, лишенным естественного окружения. Он указал Буллу на полное отсутствие уретры и на то, что влагалище, как цилиндр двигателя, закупоренный сверху, заканчивалось коленной чашечкой.

Действительно, с прошлого четверга Булл не чувствовал той необъяснимой дрожи, которая сотрясала его предыдущие два дня. Он решил, что его биология вышла из-под влияния луны, что, собственно, и произошло. Однако какое высокомерие проявил Алан: он предпочел наслаждение и даже не удосужился применить свои знания! Стоило ему лишь поверхностно осмотреть вульву, подмешать каплю дела в бочку потехи, чтобы ему все открылось. А дело было в том, что женский мини-организм булловской ноги работал в полном объеме. Он был весь сжат и перекошен, как у карлицы, и тем не менее работал он идеально. У Булла была шейка матки, яичники, трубы. Лоно, в конце концов, которое, когда до него дошло, что спазмы в икре, возможно, имели иное происхождение, нежели мышечное переутомление, стало разбухать, выказывая биологическую перегруженность.

В следующую минуту Булл уже сидел за рулем своей машины. В Западном Хемпстеде открыта круглосуточная аптека, где он сможет купить тест на беременность.

Булл скорчился в узком пределе туалетной кабинки, и лицо его исказилось, как в зеркале смеха, когда голубенький раствор в пластиковой мензурке стал ярко-розовым.

Вот так. Соблазнили, оговорили, обрюхатили и в кусты. Вот теперь-то и пришло время Алану Маргулису проявить свою добросовестность. Настал час вложить Доброму Доктору деньги (а это должно было стоить кучу денег, если, конечно, он не решился бы сделать все самостоятельно) туда, куда он так недавно и так сладостно прикладывался устами. Вернувшись в машину, Булл с бешеной силой вцепился в руль. Он чувствовал, что легко мог бы вырвать его из рулевой колонки и выбросить в окно, если бы ему не надо было ехать к своему обидчику.

Булл знал, где живет Алан. Дурачина, он упомянул свой адрес походя, когда однажды ночью они валялись и вяло обсуждали падение стоимости закладных и кризис процентной ставки. И вот Булл быстро добрался туда, припарковался и спрятался за бирючиной, растущей в крошечном садике перед входом, так, чтобы видеть, что происходит в кухне, а его бы оттуда видно не было. Он заглянул меж полосок жалюзи и увидел своего любовника и его жену — свою соперницу.

Они пили шампанское. У Алана всегда была припасена бутылочка в морозилке на случай особо приятного сюрприза, это был как раз тот случай. Они с Наоми всегда говорили, что хотят завести большую семью. Они прекрасно осознавали, что, даже если миру не нужно так много детей, планете необходимы дети, воспитанные такими добросовестными и преданными людьми. И так как очевидно было, что они принадлежат именно к таким людям, на них лежало вроде как некое обязательство превысить в этом аспекте средний показатель.

И с этой новой жизнью Алан мог начать все сначала и для себя. Он поднял бокал и выпил за Наоми, впрочем, как и за себя. (Мы уже говорили об ужасных внутренних монологах, которые имел обыкновение произносить Алан. Это был отличный повод для подобного словоизлияния.) Перед взором счастливого отца мелькали еще странные видения, но постепенно они размывались. Он знал, что со временем, когда он совладает с яростью Булла, они исчезнут вовсе. Он внимательно рассматривал приятные черты своей доброй женушки. Так вот откуда у нее этот яичный запашок. И тут Алан понял, что теперь, когда он узнал о ее беременности, его физическое отвращение ослабло. Он даже мог представить, как они занимаются любовью. Может быть, даже очень скоро. Может, сразу, как только допьют шампанское.

Спрятавшийся в садике Булл видел все. Он покачнулся — правую ногу свела судорога, а в левой неприятно набухло. По пухлым щекам его текли горячие слезы. Жгучий румянец опалил его лицо вплоть до рыжих корней волос. Он видел, как они улыбаются друг другу, как обнимаются, как целуются, как пьют шампанское. Ну откуда он мог знать, наблюдая эту трагически немую сцену, что это отнюдь не обычный вечер в семье Маргулисов. Значит, Алан наврал ему и про свой брак! Он говорил, что там все кончено, что к своей жене он ничего не чувствует, что, если бы не возможные последствия на работе, он бы съехал оттуда и стал жить с Буллом. И вот он кутит тут, и в глазах его мелькает тот самый огонек, который не раз уж видел Булл. Тот взгляд, за которым следовал псевдодеревенский акцент Алана, говорящего Буллу: «Ну, дорогуша, оборачивайся, што ли».

Булл пригнулся и выскочил из садика. Он был опозорен, ему было стыдно. Оказавшись на темной улице, он встал в полный рост и взглянул наверх, в сторону Арчуэй. Дуга тянулась через ночь. Единственный пролет обещал сладостное облегчение. Мост самоубийц.

Он припарковался на близлежащей улице и взошел на мост. Под ним электрические огни омывали Лондон низким напряжением. Свет был такой тусклый, что громадные размеры города казались неправдоподобными. Булл слышал его отдаленный рев, шелест ночи, последний вздох.