Кок'н'булл: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Наоми ушла из дома раньше мужа. По опрятной, заставленной викторианскими особняками с террасами улочке она покатила коляску с Сесиль в детсад при медицинском центре. В соответствующем окне каждого дома висел соответствующий плакат, призывающий принять участие в той или иной кампании, однако в то утро Наоми не обращала на них внимания. В другой день она бы подумала примерно следующее: вот, пожалуйста, здоровое свидетельство истинного плюрализма в обществе — а в общественно-политической жизни Наоми весьма активно участвовала.

Только вот послать ей хотелось куда подальше эту жизнь в это сумрачное лондонское утро. У Лондона есть такая особенность (и Наоми теперь знала об этом) превращать весну в осень, как в телевизоре, увеличив контрастность и изменив настройки прозрачности воздуха. Живая изгородь взметнулась, как привязанный ослик на живодерне, и грязные брызги оросили ее щеку и пластиковую защитную крышку коляски Сесиль.

Наоми почувствовала приступ тошноты. Ей тут же стало понятно, что тошнит ее потому, что она, без сомнений, беременна. Или, может, причина в чем-то другом? Ну… пожалуйста!

В детском саду младенцы и малыши постарше слипались перепачканными ореховым маслом ручками в единый кишащий рой и кружили по дезинфицированному полу, попрошайничая и завывая сиреной взаимных обвинений. Наоми кинула Сесиль в пасть многоголовому существу, которое резвилось среди размалеванных красками листов, и присоединилась к другим родителям.

Мамаши и единственный отец сидели на маленьких стульчиках и попивали чай из цветных пластиковых стаканчиков. Мамаши говорили о детях, об их недугах, о своих болячках, как будто бы само присутствие под крышей медицинского центра заставляло их особенно явственно ощущать податливое заразе, несовершенное тело. Отец сидел рядом, однако придерживался своей тактики поведения. Тело трубочиста было запаковано в поношенную джинсу, рядом с тяжелыми ботинками лежал мешок с противогазом. Поминутно поднося ко рту щепотку табака, он закладывал ее за потемневшую, спрятанную в бороду губу. Наоми обратила внимание, что он читает в «Гардиан» рубрику «Общество» с таким видом, будто он к нему — обществу — никоим образом не принадлежит.

Наоми была с ним едва знакома. Известно было, что он детский психолог в клинике «Гратон» и специализируется на трудных детях от года. Наоми и Сесиль как-то встретили их с Гектором — его сынишкой — на улице. Двухгодовалый малыш смущенно прижался к витрине банка, а разъяренный папаша пугал прохожих воплями. «Это еще что такое! — орал детский психолог. — Я этого не потерплю!» Он высыпал содержимое детской сумочки на мостовую и, кружась в исступлении, разбрасывал подгузники, салфетки, крем с календулой и т. п. Наоми была счастлива проскочить мимо незамеченной.

Обычно Наоми любила поговорить с мамашами и отцом об одной из бесчисленных групп взаимопомощи, в которых многие из них чем-то занимались. Однако в то утро разговор зашел о варикозном расширении вен, об измученных кишках и холмистом ландшафте анусов; о колокольном звоне в голове, вызванном скачками давления, спровоцированными, в свою очередь, прыжками кота; ну и, конечно, о нескончаемых насморках и простудах. В пластиковых стаканчиках плескался чай. Наоми отхлебнула и почувствовала, как чаек потек по пищеводу. «Четыре раза за ночь, — сказала Гэйл Хатчинсон где-то слева от Наоми, — и с каждым разом все больше и жестче». Пронеслась легкая волна вздохов, а Наоми встала и нетвердым шагом вышла из кухни. В туалете с миниатюрными перегородками, где двери едва доходили до груди, Наоми нагнулась, и из нее одно за другим вышли яйцо, вафли, хлопья и чай.

Она немного постояла, посмотрела на получившийся супец, как будто, прежде чем отправиться в недавно приватизированную канализацию, желудочная слизь и ниточки слюны могли преобразиться в провидческую картину ее будущего. Их с Аланом будущего.

Атан стоял на светофоре возле станции метро «Риджентс-парк» в своем черном «Ситроене ХМ 3.0SEi». Для совестливого терапевта даже слишком, но на средство передвижения Сверхчеловека, которым он так недавно стал, машина, конечно, не тянула.

Над задним стеклом росли три толстенькие, покрытые резиной антенны. По ободку машины энергично мигали огоньки. На сиденье, обитом черным вельветом, лежал черный дипломат. На черном резиновом коврике лежала черная же медицинская сумка. К торпеде был прикреплен тонкий, как вафля, черный мобильный телефон с бросающейся в глаза консолью подсвеченных зеленым кнопок. На облаченных в черные джинсы коленях лежал пакет с информационными материалами для участников семинара медицинских работников. Бумаги, сложенные в папке веером, выглядели очень привлекательно, но Алан их не читал, он внимательно следил за светофором, оценивая вес, объем и потенциальную скорость фыркающих вокруг автомобилей. Его мысли были заняты вчерашним извращенным актом и теперешними расчетами. И все это под гудящие басы и мощные удары черной музыки, несущейся из восьми черных ромбовидных колонок.

Зажегся зеленый, и Алан нажал на акселератор, почти физически ощутив податливость мошного двигателя. Он на полной скорости понесся сквозь потоки машин, меняя полосы, ускоряя, притормаживая, обгоняя вплотную целые вереницы. Так, словно исполняя сольный номер, он пролетел по прямой всю Мэрилбон-роуд сквозь пять зеленых светофоров подряд и поднялся на холодную вершину эстакады Вестуэй.

Когда машина черным клином подняла его над морщинистой кожей города, Алан возликовал. Перед ним эстакада описывала синусоиду и устремлялась на запад. Потоки весеннего дождя хлестани по стеклу, однако порывы ветра, их направлявшие, не сбивали с курса ни на миллиметр.

Поднимаясь твердо и уверенно, погружаясь в нее, Апан впервые заметил, что линия эстакады образует контур гигантской женщины. Головой была надземная круговая развязка в районе Уайт-Сити, откуда рукой тянулась ветка автострады, заканчивавшаяся виадуком на Шеферд-Буш. Другая рука, перекинутая через голову, была согнута в трехполосном локте и кистью упиралась в Актон, Длинный изгиб спины тянулся, огибая Ноттинг-хилл, пока забетонированный ручеек не разделял его надвое, образовывая гузку. Тонкая нога свисала, как будто намереваясь нахально пнуть Паддингтон, вторая же, небрежно положенная на другую, твердо стояла на Мэрилбон-роуд.

В данный момент машина Алана, подобно гигантскому вибратору, направлялась прямо к эстакадной пихве. Алану понравилась идея войти в лоно женской фигуры со скоростью 170 лошадиных сил. Он чувствовал себя замечательно. Когда Алан погрузился в замощенную щебнем утробу, стрелка переливающегося цифрового спидометра «Ситроена» уже колебалась в районе 100 миль.

Вот где он разгулялся! Он почувствовал, что, наконец, понял структурную матрицу своей жизни. Он покорил вершины медицины, а вместе с ними и моральные вершины. Он женился на красивой и преданной женщине, у них родилась обожаемая черноглазая малышка с модным французским именем. Он сладострастно пронзал богемную скульпторшу и ядреных медицинских работниц. И вот теперь главный приз! Величайший синтез его эмпирических опытов: Булл. Булл-мужчина, Булл-женщина, Булл-пизда… Но можно ли ему доверять? Пораженный внезапным сомнением, Алан отдернул ногу от педали газа. Машину повело, и он чуть не столкнулся боком с грузовым фургоном.

Остаток пути до Уинкантона был отмечен метаниями между радостным ликованием и полным раскаяния страхом. Понимание, что интрижка с Буллом может плохо кончиться, почему-то разом усиливало чувство вины перед Наоми и Сесиль. Они на время перестали быть статистами, элементами декораций в его театре теней, его частном кинематографе. Наоборот, они стали ужасающе четко очерченными личностями со своими чувствами, скучными, дурацкими душонками, за которых он, будто он не сверхчеловек, а тряпка, чувствовал себя ответственным.

Теперь все сосредоточилось на следующем рандеву с Буллом. Все дороги его чувств вели в Бексхиллна-море.

Булл заснул сном праведно оттраханного, низко примяв измученные пружины матраца. Во сне Булл принимал весьма артистичные позы и смотрелся как барельеф. Одна рука отброшена назад, другая вбок, прямо как эстакада Вестуэй. Временами его веки подергивались игрой бессознательного, и он похныкивал, прижимая к мягкой груди воображаемый мяч для регби. Иногда в глубоком сне ноги как одержимые начинали крутить воображаемые педали и сгибались так, что оба его половых органа оказывались в непосредственной близости друг от друга.

Мигающая подсветка, освещавшая по ночам рога пятнистого оленя на фронтоне «Пятнистого оленя» давно уже перегорела, и сквозь сетчатые занавески сочился бледный рассвет, когда Булла разбудил треск и звон телефона в прихожей. Он выругался и грубо откинул одеяло, как будто оно ворвалось в квартиру и набросилось на него спящего.

Булл прошлепал по коридору, ударяясь о стены, и присел на корточки возле чертовой звонилки.

— Алло? Джон? Надеюсь, я тебя не разбудил? — Это был его шеф, бесплодный эстет, который издавал журнал Get Out! и, что еще хуже, пытался его редактировать.

— Мм… нет. В общем… да. Все равно я собирался вставать.

Его обычная застенчивость еще больше, нежели сам факт его существования, заставила его поверить в реальность происходящего. Какое-то время это послужило крепостной стеной, но не успел он вытащить бируши, как воспоминания вчерашего вечера стали заполнять голову.

— Я звоню, чтобы справиться о твоем здоровье. Ребята говорили, что позавчера у тебя случилась какая-то травма и с работы ты ушел прямо-таки зеленый. Мне ты ничего не сказал… — это был упрек, — …надеюсь, ничего серьезного?

— Да нет, ерунда. (У меня пизда под коленкой.) Все в порядке. (Я схожу с ума.) Скоро буду. (А что еще делать мужчине, если не идти на работу?)

— Ну и отлично. Очень приятно слышать. Я как раз хотел с тобой переговорить. Ничего особенного, так, поболтать просто.

«Поболтать о чем?» — удивлялся Булл, направляясь в ванную. О чем-то конкретном? Если действительно ничего особенного, то почему он не выложил все по телефону. Он дернул за шнурок, и над раковиной вспыхнул свет. Открыв кожаный карман джентльменского дорожного набора (который подарила ему мама на Рождество четыре года назад), он достал зеркальце, наклонился и засунул голову между колен. Застыв в таком положении, Булл, казалось, вот-вот боднет банный коврик. Направив как следует зеркальце, он стал разглядывать свое влагалище. За ночь оно выросло!

Еще вчера тонкие рыжие волосы на икре сбивались в едва заметный завиток над холмом Венеры, теперь они стали длиннее и толще, и явно выраженный пучок уже начинал образовывать треугольник. Коричневая, похожая на молнию полоска сморщенной плоти пониже влагалища, в которой Алан безошибочно распознал промежность, теперь заросла волосами, как запущенная просека.

В итоге Булл пришел к верному заключению: был ли тому причиной сексуальный контакт с Аланом или нет, влагалище заметно выросло и развилось.

Выпрямившись, он почувствовал себя более зрелым, повзрослевшим. В конце концов, если у парня на несчастной культе выросла бархотка, улитка, старая добрая мохнатка, это еще не повод сбрасывать его со счетов. Многие из его однокашников по Маркхамс-колледжу показали себя на этом поприще. Еще на прошлой неделе Булл прочел в газете статью о парне, который был на два года старше него. Сейчас он, конечно, уже взрослый мужчина, но, судя по аморальному поведению и той непреклонности, с которой он проявлял свою сексуальность через агрессию и насилие, в душе он, несомненно, оставался пацаном. Так вот, парень этот успешно одолел провинциальную бюрократическую лестницу и стал директором собеса или чего-то в этом роде; писали, что он отплясывал вокруг костра (газовой горелки с искусственными бревнами посередине), выл и прыгал козлом, вовсю содомировал и в итоге придушил гарротой нескольких подростков, предварительно одурманив их приправленным белладонной крепчайшим сидром. Это было нашумевшее дело, которое нельзя было обойти «комментарием».