Сын человеческий: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Наш полк — часть пятитысячной группировки. У нас одна цель — отбить у неприятеля форт Бокерон. Согласно боевому приказу мы входим в первую колонну (главные силы). Нам предстоит выйти по старой дороге прямо к крепости. Вторая колонна двинется к Бокерону по новой, более прямой дороге. В точно назначенный час обе колонны сойдутся у крепости и, зажав ее в клещи, внезапной одновременной атакой раздавят, как кокосовый орех.

Я тщательно пересчитал своих солдат — сто тридцать шесть человек. Все они новобранцы, но парни что надо. Потом отдал необходимые распоряжения командирам взводов. Рота готова к выступлению.

Мы выйдем, едва займется заря. Ждать уже недолго. Понемногу светает, но утро с трудом выбирается из цепкой ночной темноты. Глухой шум тыловой базы, непрекращающийся всю ночь, замирает под тяжестью навалившейся тишины. Скорей бы сигнал к выступлению. Бледнеют понемногу человеческие силуэты, сереют постройки, снуют лиловые тени, клубится вязкая беспокойная пыль. Рядом красным пятном маячит огонь костра, в котлах булькает солдатская похлебка.

Многие уже на ногах. Многие, как и я, наверняка даже не прикорнули за ночь. Все следят за палевым зыбким горизонтом, а он линяет на глазах. Меж подорожников и тростниковых зарослей — стылое голубое сияние. Это озеро. Озеро Исла-Пои, хвастливо переименованное в «Озеро победы». Единственный водоем на многие километры. К его берегу подъезжают темные грузовики и набирают воду в цистерны. Высоко в небе разливается свет, отражаясь в воде. Откуда появилось это озеро, сколько ему лет — сказать трудно. Оно лежит на покатом животе холма, у развилки двух дорог, ведущих к полю сражения, и покрыто мелкой рябью. На этой иссохшей, задубелой от зноя равнине лишь озеро — свидетельство жизни. Над ним реют стаи птиц: они стонут от жажды, словно предсказывают нам ту же участь. От этого трепетного водного лона и зависит исход борьбы.

9 сентября (у Бокерона)

Мы окунулись в купель, до краев налитую кровью. Задуманные «клещи» обернулись против нас самих. Наши пошли в атаку, но она захлебнулась еще на подступах к переднему краю обороны противника. Мы не заметили, что в лесу скрывается вражеская огневая точка. Напротив крепости, прямо к юго-востоку, полумесяцем зияла громадная впадина шириной более километра. Она была плоской и плешивой, как деревенская площадь. Лес тянулся вдоль поля и подходил вплотную к самому горлу этой котловины. И всякий раз, когда наши очертя голову бросались в атаку, они падали наземь, как вышелушенные из початков зерна маиса; их косил свинцовый град вражеских пулеметов. Горный массив Пунта-Брава ощетинился огнем. Наши батареи стреляли на глазок. Их мины и снаряды пробивали огромные бреши в нашем ударном эшелоне, не долетая до позиций боливийцев. Фланговые цепи расстроились и сбились в кучу, тесня друг друга; в этой адской круговерти человеческих тел парагваец убивал парагвайца. Хотя наш батальон был отведен в резерв, вскоре его зажали с обеих сторон отступившие фланги. Остальные тоже дрогнули и побежали. Солдаты кинулись наутек, и даже пули не могли остановить начавшейся паники. При первой же стычке моя рота понесла большие потери, и в этой мясорубке пропал «Вифлеемский младенец».

К восьми часам утра лобовая атака окончательно захлебнулась. На покатой площадке впадины осталась только груда трупов, отчетливо видная в полевой бинокль. Разрывы боливийских снарядов целый день сотрясали погибших, и казалось, будто их бьет озноб. Я долго следил в бинокль за бесформенной кучей тел, застывших в причудливых позах. Я был почти уверен, что среди этих сжигаемых солнцем мертвецов нет моего денщика.

Тянется изнурительная перестрелка. Наши пушки опять вслепую бьют по густым зарослям. В воздухе гулко разносятся их надменные, но, увы, бесполезные раскаты. Надсадно кашляют минометы, им вторят щелканье винтовочных выстрелов и дробь автоматных очередей. Бесконечные вереницы раненых, смертельно-бледных, истекающих кровью, ползут по тропинкам в тыл.

Темнеет. Полная деморализация. Усталость. Бессилие. Ярость. Тучи огромных, как слепни, москитов терзают нас. От них нет никакого спасения. У меня болит локоть: во время отступления его царапнула пуля. Но еще больше мучает спекшееся от жажды горло, жжет в груди, будто там ноющая язва. Воду опять не подвезли. Мы ее по-прежнему ждем, сплевывая пропитанную пылью слюну.

10 сентября

Наше неустрашимое командование отдало новый приказ окружить противника. Наспех реорганизованные части снова устремляются в гущу боя. Правда, теперь они действуют с большей осмотрительностью, чем вчера, но, увы, не с большим успехом. Нынче по чистой случайности наше положение не такое отчаянное: мы оказались под прикрытием огромной кучи мертвецов в котловине. Прячась за этим смердящим бруствером, мы продвигаемся черепашьим шагом и вслепую отыскиваем злополучную огневую точку противника. Все спрашивают друг друга, где же крепость. Бокерон ощерился стеной колючей проволоки, и мы ползаем перед ней на брюхе, точно затеяли какую-то странную игру, похожую на «жмурки».

В этой котловине смерть танцует под певучий аккомпанемент пуль. От такой музыки волосы встают дыбом, свинцовый прибой захлестывает нас. А в небе низко над нами кружат самолеты с желто-зелеными знаками на крыльях и сбрасывают прямо на голову смертоносные бомбы, поливают огнем из пулеметов.

Над фортом то и дело распускаются зонтики маленьких парашютов, которые, грациозно покачиваясь в воздухе, спускают большие тающие глыбы льда для изнывающих от жажды боливийцев. Да, их командование заботится о здоровье своих офицеров.

Один из этих тюков со льдом, обложенным опилками и обтянутым мокрой дерюгой, угодил прямо на наши позиции. Этот упавший с неба кусок льда произвел такое же опустошение, как разорвавшийся снаряд.

11 сентября

Удушливый зной. Из наполнившей воздух пыли получилась горючая смесь, которая держит легкие «од прозрачным огненным прессом. Жажда — белая смерть — разгуливает под руку с той, другой — красной; обе надели на голову каски из пыли. Санитары и водовозы работают без передышки, не щадя себя. Воды все равно не хватает. Да и как может жалкий десяток грузовиков обеспечить драгоценной влагой две дивизии? С пункта снабжения наши спасители тащат на плечах канистры с водой, петляют по извилистым тропкам сельвы, и большая часть бесценного груза по дороге расплескивается, испаряется или разворовывается. За двое суток офицерам выдали на каждого по полкотелка, а солдатам без малого полфляжки почти кипящей воды. От мясных консервов, которые входят в наш рацион, страшно хочется пить. Целые подразделения, обезумев от жажды, опрометью бегут с передовой, накидываются на автоцистерны или на несчастных каторжников с канистрами. Двоих из них мародеры прикончили штыками прямо у наших позиций. В назидание остальным негодяев расстреляли тут же перед порожними канистрами, из которых, стоя на коленях, они лакали воду, окрашенную кровью. Да, не случайно подполковник Эстигаррибиа поднимал тост за войну жажды: вот она перед нами. К ночи появился «Вифлеемский младенец» и рассказал, что с ним приключилось; ни один мускул на его лице не дрогнул. Оказывается, в самом начале паники и неразберихи он попал в лес, заблудился и долго ходил от одного поста к другому, пока не добрел до своих. Потемневшие глаза парня светились лукавым самодовольством. Странно, эти скитания как будто отвлекли его от мыслей о воде.

12 сентября

Жизнь на позициях снова вошла в привычный ритм, но надолго ли? Равновесие крайне неустойчиво. Дезертиров и охотников за водой поубавилось — с ними слишком сурово расправляются. Теперь изобрели новый способ «окапываться»; солдаты сами себя увечат, чтобы воспользоваться законной привилегией раненых — эвакуацией или котелком воды. Дезертиров, симулянтов, мародеров немедленно предают военно-полевому суду и расстреливают. Дисциплина понемногу налаживается.

Все говорит о том, что осада Бокерона затянется надолго. Командиры всех частей, от батальонного и выше, отдали приказ: каждому солдату на командных пунктах вырыть индивидуальные убежища глубиной в метр, завалить их сверху стволами деревьев и присыпать землей.

«Вифлеемский младенец» пришел ко мне и возмущенно заявил, что наш командующий велел выкопать себе щель трехметровой глубины.

— Копайте, копайте! — приказал он ординарцам.

— Докопаемся до того, что нефть брызнет, — проворчал кто-то из них.

Дело, конечно, не в том, с каким лукавством рассказывал мне об этом «Вифлеемский младенец», парень язвительный и с юмором, а в том, что едкие пары недовольства деморализуют армию. Ведь брызнет-то нефть, а не вода.

И снова я, словно воочию, вижу солдатские изнуренные лица: колонна ползет то старой дороге, спины горбятся под тяжестью снаряжения, головы запрокинуты, а глаза прикованы к сверкающему озеру, которое стало для жаждущих такой же навязчивой идеей, как захват крепости Бокерон.

13 сентября

Мы идем в разведку. Наши войска перерезали дорогу на Юхру — основной путь к крепости, занятой неприятелем. Теперь-то уж мы соединимся с северной колонной. Командование хочет загнать боливийцев в ловушку, а для этого ему нужно знать, где и как на этом участке располагаются оборонительные рубежи противника. Но боливийцы ловко замаскировали тылы Бокерона. Прикрыли, так сказать, зад. Стыдливость, прямо скажем, излишняя.

Мы змеями ползем по иссохшему жнивью, стерня и колючки впиваются в тело, — больше километра горящей земли. Впереди меня двадцать человек в оливково-зеленых отрепьях; люди приникают к полю, обливаются липким потом, который тут же превращается в розоватый клейстер. Никаких важных сведений мы не раздобыли, зато в назидание нам открылась еще одна картина из «трагедии жажды». На поросшем тростником островке, на ничейной земле, — индейский колодец, развороченный боливийскими и парагвайскими снарядами, угодившими в него одновременно. Спрятавшись за стену кустарника, я смотрел в бинокль на то, какой урок преподала нам мертвая природа. Вокруг колодца валялись трупы — целая груда. Людей здесь накрыло огнем. Одни едва успели окунуть лицо в воду и теперь пьют вечность неторопливыми глотками. Другие лежат, крепко обнявшись, тихие и умиротворенные. Хаки и оливковозеленые мундиры смешались. Они прошиты пунцовыми нитками запекшейся крови и как бы спаяны в нерушимом братстве.

14 сентября

Погиб командир батальона. За минуту до его смерти мы ожесточенно спорили и орали что есть мочи, стараясь перекричать свист шрапнели. Я просил у него разрешения перевести роту на менее уязвимые позиции. Командир ответил мне грубостью. Я толком не расслышал его слов, очень разозлился, но тут вдруг увидел, что он взмахнул руками и странно, с каким-то женским кокетством прищурился, потом медленно покачнулся и повис у меня на шее. Обескураженный такой разительной переменой в поведении командира, я не понял, что же произошло, пока наконец мои пальцы не погрузились в кровавую патоку, сгустившуюся у него на спине.

В батальоне я был самым опытным офицером, поэтому мне пришлось заменить убитого и переселиться в его блиндаж.