Сын человеческий: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда план побега хоть и медленно, но все же начал принимать более или менее отчетливые очертания, неожиданно нам объявили о помиловании и зачитали приказ о нашем переводе. Перебрасывают всех. Объявлена всеобщая мобилизация. Всякому понятно, что не сегодня-завтра начнутся бои. Тридцать первого превосходящие силы противника захватили форт Бокерон. Киньонес познакомил нас с выдержками из приказа высшего командования, находящегося в Консепсьоне. Да, на сей раз речь идет не о простой стычке. Очевидно, нарушившие границу боливийцы стягивают войска в надежде перерезать главную водную артерию — реку Парагвай; это все равно что перебить нам хребет. Если удастся завладеть рекою, они сложат нас вдвое и загонят в мешок.

Всех заключенных отправляют в Чако. Там мы будем нужнее, чем здесь. Прогнозы Левши сбылись; впрочем, остальные тоже говорили правду. Наши идейные разногласия разом были сведены на нет. Отныне никаких политических дискуссий. Между Колорадо, либералами и беспартийными заключен мир; между сторонниками войны и ее противниками воцарились согласие и взаимопонимание, словно мы и в самом деле завтра окажемся на воле. Теперь даже со мной кое-кто перекидывается словом. Киньонес стал обходиться с нами по-дружески.

5 августа

За нами пришла лодка. Вечером мы отчаливаем. В осиротевшем лагере остаются только капрал, двое солдат и попугай. Взбудораженный предотъездной суматохой, он так истошно вопил, что даже охрип. Ногера на прощание приласкал птицу: поцеловал ее прямо в крючковатый клюв. Все на радостях смеялись, выкрикивая патриотические лозунги. Попугай что-то буркнул в ответ и, как обычно, спрятал под крыло лысую голову. Когда скалистый остров опустеет, эпитафией на могиле Хименеса будет только хриплый крик этой большой птицы.

Шум и веселая болтовня продолжались и в лодке. Я устроился на корме и смотрел не отрываясь, как постепенно удаляется островок. Теперь мне опять казалось, что он уверенно и стремительно плывет против течения. В последний раз я увидел, как на фоне багряного неба меж зеленых листьев скользнули два мягких голубых крыла.

13 августа

Из Пуэрто-Касадо мы в полночь поездом приехали на сто сорок пятый километр. Довольно долго тряслись в вагоне, потом пересели на разбитые грузовики, которые без остановок дотащили нас до тыловой базы. По дорогам тянутся бесконечные обозы, отряды новобранцев. Идут мимо дорожных комендатур. Мелькают названия, пахнущие родным домом: Касанильо, Посо-Асуль, Кампо-Эсперанса… В свете фар они то появляются, то исчезают в волнах пыли. Чтобы отогнать сон, пишу эти записки.

Рано утром на небольшом песчаном холме показался форт Исла-Пои. За ним сверкает озеро. Играет яшмовая чешуя воды, по берегу лепятся чахлые кустики.

Настоящий оазис на этой прокаленной солнцем равнине, которая по воле случая превратилась в кратер действующего вулкана, пожирающего бездонной пастью пепел людских караванов. Здесь лихорадочно готовятся к контрнаступлению.

14 августа

Всех нас, ссыльных, раскидали в разные стороны. Меня направили в Н-ский полк, стоящий на формировании, а там сразу же поручили сварить похлебку из пушечного мяса по рецептам полевого устава.

Множество мужчин в военной форме оливково-зеленого цвета беспорядочно копошатся на громадной пустынной равнине, словно черви в гниющем куске сыра. Но они не черви, а люди, и они не родились на этой бескрайней, пористой, как пемза, земле. Они ходят по ней пленниками собственной судьбы. Их мобилизовали наравне с грузовиками и вьючной скотиной.

20 августа

С сегодняшнего дня у меня в денщиках солдат по имени Ниньо Насимьенто[64] Гонсалес. Его в шутку окрестили «Вифлеемским младенцем». Я встретился с этим парнем, когда из Асунсьона пригнали свежую партию новобранцев. Он оказался сыном Лагримы Гонсалес. Я подумал об этом с самого начала, как только увидел его имя в списках мобилизованных. Помнится, Лагрима как-то заверяла меня, что если у нее когда-нибудь родится сын, то она назовет его Ниньо Насимьенто. Какие только причуды не бывают у женщин. С тех пор прошло много лет. Сколько? Целая жизнь.

Незадолго до заговора я был у Лагримы на улице Генерала Диаса, 512, в публичном доме возле военного госпиталя. Кто-то сказал мне о ней. Я тогда заканчивал очередной курс лечения моей застарелой малярии. Пришел вечером. Лагрима увидела меня и смутилась. Мы прошли в ее комнатенку. Она стыдливо переоделась за ширмой, засмеялась нервно, растерянно, хотя и старалась воспроизвести смех той молоденькой девочки, какой я ее знал прежде. Но смех этот был уже не тот. Мы просидели два часа на кровати — ровно столько отпускалось клиенту — и, как робкие влюбленные, чувствовали себя не в своей тарелке. Говорили об Итапе, о школе, вспомнили знакомых, постепенно привыкая друг к другу: многое нас связывало и одновременно разъединяло. Уже в конце разговора она спросила, не хочу ли я с ней лечь в постель. Я отказался. Это было бы похоже на кровосмесительство. Я подарил ей доставшийся мне от деда перстень и вышел на улицу. На душе было мутно и пусто, будто я разом постарел.

«Вифлеемский младенец» меня не знает, впрочем, и я до нашей встречи не подозревал о его существовании. От матери он унаследовал карие лукавые глаза. Он вполне мог бы быть моим сыном, но он — мой денщик. Перипетии войны сделали меня его командиром. Неумолимые законы случая, видно, предпочитают действовать в самом средоточии хаоса — там есть где им развернуться в полную силу.

25 августа

Высунула нос вражеская авиация. Самолет пролетел низко над тыловой базой, обстрелял ее из пулемета, сбросил несколько бомб. Обошлось без потерь. Маневры одинокого «юнкерса» лишь позабавили солдат: многие из них совсем недавно сменили крестьянскую одежду на военную форму и видели самолет впервые в жизни. А через полчаса следом за «юнкерсом» появились два парагвайских «потеса». Выхлоп у них был шумный, как дыхание у астматиков, и рев они издавали невероятный. Какой-то шутник свистнул при виде этих воздушных колымаг, которые с опозданием завладели небом над нами и теперь чванились, как два лесных павлина.

Мы поспешно сооружаем укрытия — некоторое подобие блиндажей. Вырыли огромные ямы, навалили поверх стволы деревьев — вот и накат.

31 августа

Во время тактических учений рядом с нами оказался взвод автоцистерн. Среди реквизированных для штаба грузовиков я вдруг заметил обшарпанную развалину и тотчас узнал в ней машину с гончарен в Сапукае.

За рулем, как и следовало ожидать, сидел Кристобаль Хара — единственный, кто спасся на болоте от карателей. Сквозь плотную завесу пыли очертания его фигуры казались расплывчатыми, но я был убежден, что это Кристобаль. То же смуглое худощавое лицо, как всегда немного подавшееся вперед, по-прежнему молчалив и сосредоточен. В другом грузовике сидел Сильвестре Акино. В общем, они попали из огня да в полымя. Война реабилитировала и их: из политических преступников, приговоренных к каторге, они превратились в галерных рабов-водовозов, которые будут доставлять воду на фронт, где отмывается национальная честь. Раньше, словно стена, их отделяла от мира пустыня. Теперь она станет для них дорогой.

Я ушел в размышления и забыл, что у самого озера, напротив свалки, проводится учебная атака на вражеские траншеи, но когда послышались холостые выстрелы, я очнулся и понял, что происходит.

5 сентября

В казино собрались офицеры. Народу много — яблоку негде упасть. Командующий лично решил приветствовать подразделения, которые первыми двинутся отвоевывать Чако. Что и говорить, затея с Чако утопическая, и он — автор этой утопии, во имя которой еще совсем недавно расстреливали людей. Подполковник Эстигаррибиа, приземистый человек с вкрадчивыми манерами, старается не привлекать к себе внимания. Полевая форма ему явно велика. Этот человек с внешностью доброго чадолюбивого папаши в мундире кажется мрачным и бесчеловечным гигантом.

— Это будет война коммуникаций, — неожиданно прогнусавил бывший ученик Фоша[65], будто заговорил сам с собой. — Победит сторона, которая сумеет перерезать коммуникации противника, и прежде всего те, по которым к нему поступает вода. Следовательно, это будет война жажды, — помолчав, добавил он, подчеркнув последние слова. — Я пью за нашу победу!

Странный тост! Странная стратегия! Странный командующий!

По ту сторону фронта — Кундт, немецкий офицер, наемник. В этой латиноамериканской пустыне столкнутся две европейские школы тактики. Борьба, правда, будет вестись весьма примитивными средствами, но интересы при этом преследуются отнюдь не примитивные. Это один из способов приобщить к цивилизации наш захудалый край, погрязший в рутине с первого дня творения.

Пока я пишу эта строки, «Вифлеемский младенец», ковыряя в носу, следит за мной. Я поднимаю на него глаза, и он, автоматически щелкнув каблуками, уходит. Как бы мне хотелось поговорить с ним, расспросить о разных вещах, а не кропать эти записки. Но по уставу командиру не положено изливать душу своему подчиненному. В армии мораль питается недоверием.

7 сентября

[64] Ниньо Насимьенто — буквально: рождество Христово.

[65] Фош Фердинан (1851–1929) — французский военный деятель, командующий французской армией в первую мировую войну