— Артист, ты дурак или притворяешься? — спросил он.
Абдулла смотрел на него, чувствуя какой-то подвох.
— Если не понял, то объясняю: здесь не театр! И не надо здесь играть роль положительного героя, ясно? Положительные герои за воротами тюрьмы, дома сидят, а в тюрьме — преступники. И мы делаем так, чтобы люди за воротами смеялись, а здесь — плакали. Врежьте ему, чтоб запомнилось!
Стоявший сзади надзиратель с хэканьем вытянул Абдуллу дубинкой вдоль спины. Абдулла согнулся от боли, упал лицом на барьер.
— Хватит! Артисты с одного раза запоминают, так?
Капитан открыл барьерную дверцу:
— Заходи, артист!
Абдулла, с трудом разогнувшись, прошел за барьер. Капитан кулаком в спину толкнул его дальше, к служебной комнате. Затем еще сильнее, так, что Абдулла влетел в нее и наткнулся на диван.
Капитан вошел вслед за ним и с порога начал орать:
— У тебя здесь роль одна — молчать!
И изо всех сил ударил дубинкой по диванному валику.
— И не высовываться!
Ударил еще раз. Развернулся, закрыл дверь и сказал уже спокойно:
— Ну что, не получился из меня артист?
И криво улыбнулся, без смеха в глазах.
— Садись.
Абдулла сел на диван. Кроме дивана в комнатке помещался канцелярский стол с чайником и пиалами на нем, три стула, старый, чуть ли не ржавый холодильник, и на стене — портрет Президента в форме главнокомандующего Вооруженными силами республики.
— Ты как сюда попал?
— Привезли.
Капитан открыл дверь, выглянул в дежурку, затем запер дверь изнутри на ключ.
— Что ты натворил? Твое дело ведет главный следователь Айдогдыев.
— Да, он…
— Понятно, — кивнул Пащиков или Пащик.
Он задернул белые занавески на открытом окне, но створки не закрыл. Оттуда шел горячий, но свежий воздух. Абдулла поднял к окну измученное лицо, вдыхая всей грудью.
Пащик открыл холодильник, достал несколько кружков нарезанной колбасы, наломал кусками хлеб и налил в коричневый от заварки стакан холодного чая.
— Ешь, только не подавись. На меня не обращай внимания, действуй.
Абдулла припал к чаю. Залпом выпил стакан, налил еще и стал есть.
Встав возле двери, капитан заговорил в полный голос:
— У кого-то болит сердце, у кого-то понос или запор — а тебе какое дело? Ты что, в каждой бочке затычка? Кому плохо — сам скажет, у всех язык есть, понял?
Он еще раз ударил дубинкой по твердому валику дивана.