Невидимые бои: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Жена, спокойный и уравновешенный человек, для которого отнюдь не секретом были недостатки мужа, урезонивала Олега, мягко указывала на его упущения, недоделки по службе. В таких случаях Плахин начинал упрекать жену, кричал, что и ее подкупили его «враги». Он измучен, ему буквально деваться некуда. На работе кругом — бездарности и завистники, только тем и занимаются, что оговаривают его перед начальством. Заодно с его врагами и жена.

— Хоть домой не приходи! — красный, возбужденный, кричал Плахин.

Клавдия замолкала, пристально глядя на него большими серыми глазами. Все больше раскрывался ей неприглядный облик мужа. От этого было грустно. Очень хотелось поговорить с отцом — умным, вдумчивым и мягким с дочерью отставным генералом. Как он видел и понимал людей! Как страдал — молча, невысказанно, — когда внешне эффектный, но внутренне пустой Олег вскружил ей голову. Плахин понимал: старик раскусил его. Неуютно поеживался под его пристальным взглядом, сидя у них за стаканом чая. На Клавдии женился тайком, воровски, боясь, что отец ее отговорит. Взял отпуск, заставил Клавдию уйти с работы — она была библиотекарем в офицерском клубе, — улетел с ней в Сочи. Оттуда телеграммой сообщили отцу: «Поженились с Олегом, прости, пожелай счастья». Отец ответил: «Будь счастлива, поздравляю Олега. Обнимаю. Отец». Вечером, сидя с бывшим адъютантом, распил генерал за счастье дочери бутылку «Двина». С трудом подавлял в душе горечь и тревогу.

Да, очень нужно было бы Клавдии повидаться с отцом, поговорить, посоветоваться. Умел он находить простые, ясные и справедливые, именно справедливые, решения сложных и запутанных проблем. Но отца не было — перед отъездом в Берлин ездила Клавдия на его могилу со скромным гранитным надгробьем. Положила цветы у подножья небольшого обелиска — строгого, прямого, каким был отец. Долго сидела у изголовья.

После смерти тестя Олег, побаивавшийся старика, повел себя развязнее, перестал сдерживаться. То тут, то там проскальзывали неприглядные стороны его натуры — скупой, мелочной, жадной. Он долго надоедал одному из влиятельных приятелей тестя, пока тот не рекомендовал его в одно из заграничных военных учреждений в демократическом секторе Берлина. Плахин собрал прекрасные характеристики. Изворотливый проныра, он умел вовремя выпить с кем надо, польстить нужному человеку, услужить, угодить. Знакомых и друзей выбирал с разбором — это были «нужные люди», с весом, влиянием. С такими держался умно, строго, сторожко. Притворялся замученным работой, но ни на что не претендующим, этаким безвестным работягой, для которого слава, признание — мираж, дым. Нет, он работает только для великого дела, не заботясь о том, поймут ли и оценят ли это сослуживцы.

Были сомнения у некоторых членов партийного бюро, обсуждавших рекомендацию Плахину на заграничную работу. Перед решающим обсуждением раздалось несколько телефонных звонков.

Люди, знавшие Плахина, выражали серьезные сомнения в том, что ему можно доверить такое ответственное дело. Но к их соображениям не стали прислушиваться. Ведь его рекомендовали такие люди, что можно было полагать — человек надежный. Хамоват с товарищами по работе, с подчиненными? Болеет человек за дело, оттого и покрикивает. Не хочет вести большую партийную работу? А когда домой уходит? Каждый день час-два задерживается на работе. Да и с семьей… Тесть недавно умер, жена рожать собирается… Партийную работу он вел на фронте, командуя артиллерийской частью. В общем, можно человека посылать. Не подкачает…

В Берлине Плахин сразу же устроил дома вечеринку для «нужных людей». Походя, бросил пару-другую таких имен, что начальство про себя отметило: этот, видать, вхож… Правда, званием не вышел. Да ведь всякое бывает.

Окончив работу, бегал Плахин по городу, скупал у разоренных войной «бывших людей» по дешевке хрусталь и фарфор. Попав в Западный Берлин, Плахин не поехал на рабочие окраины, туда, где была нужда, нехватка, где не остыло еще горе, принесенное войной. Его тянуло в районы дорогих ресторанов и фешенебельных магазинов.

— Живут, сволочи, — завистливо бормотал он, разглядывая нейлоновое белье, сверхмодную обувь, элегантное пальто. Вид этого, подчас довольно затейливого, барахла вызывал у него острую зависть к тем, кто его покупает. Плахин видел этих людей, хотя их было сравнительно немного: разбогатевшие на сомнительных послевоенных махинациях, они разъезжали в сверкающих лаком дорогих «мерседесах» с трехконечными звездами на радиаторе. Несколько раз, без разрешения командования, выезжал он в Западный Берлин. Бродил по Кюрфюрстендамму, словно ища чего-то. Встреча с Хильдой завершила преступный поиск.

…Границу проезжали на рассвете. В холодноватом осеннем воздухе красновато поблескивал под первыми солнечными лучами начищенный штык пограничника на высокой сторожевой башне в Бресте. Радостно, взволнованно махали ему из вагонных окон люди, возвращающиеся на Родину, стосковавшиеся по ее росистым лугам. Преисполненный важности своего долга, улыбался пограничник сдержанно, солидно, понимающе наблюдая это движение искренних хороших чувств. И только одна пара глаз, расширенных, темных, не улыбалась. Тяжелым кирпичом ударил Плахина в грудь мутный клубящийся страх — холодное сверкание солдатского штыка напоминало ему о возмездии. Отвернулся предатель от окна, вошел в купе — беременная, усталая, беззвучно дышала в последнем утреннем сне жена. Звякая горлышком бутылки о стакан, налил водки, роняя крупные капли на расписную немецкую пижаму, жадно выпил. Налил еще. Влез на верхнюю полку, чувствуя, как охватывает сознание водочный жар, лежал, проклиная день и час, когда, движимый грязным, похотливым любопытством, бродил по Западному Берлину. Не заснул, нет — потерял сознание. Летел в черную воющую мглу. Оранжевыми вспышками взрывались в ней огненные шары. Свистящими вихрями мчались раскаленные кометы.

Отгулял Плахин, что было положено в отпуске, удобно расположился в квартире покойного тестя, выписал из Новочеркасска мать. И тут дошел до него тревожный слух: похоже — увольняют его в запас, в счет миллиона с лишним, на которые сокращаются вооруженные силы. Похолодел Плахин — вдруг чего заподозрили? Затащил в «Арагви» знакомого кадровика. После великолепного сациви из индейки, обильно сдобренного коньяком, тот проговорился — есть на Плахина бумага из Берлина. В общем, отрицательная аттестация. А таких увольняют в запас в первую очередь.

«Клавкина работа, — решил Плахин. — Накапала, дура… — с ненавистью думал он. — Теперь расхлебывай…»

Вечером, услав дочь с бабкой гулять, устроил Плахин жене безобразный скандал. Разбил несколько дешевых тарелок. Изругал самым диким образом. Но не тронул: знал — хуже будет.

Рыдала Клавдия в голос. На следующий день созвонилась с одним из друзей отца, поехала к его милой, отзывчивой жене, просила помочь.

А Плахин тем временем нажимал на все педали. Возил в рестораны то одного, то другого из бывших сослуживцев. Вспоминал фронтовые дни и дела, горько жаловался на завистников, уговаривал посодействовать.

Посодействовали. В запас не уволили, послали на работу в Свердловск. Просидел там год. Выпивал с теми, кто званием постарше. Клавдия наезжала с новорожденной дочерью, привозила из Москвы дорогие подарки для начальства. Словом, показал себя рубахой-парнем. И когда пришел из Москвы запрос о нем — ответ был самым положительным. Скоро уехал майор в столицу, оставив в большом уральском городе заплаканную студентку.

«Американцы в Париже»

Павильон гудел голосами. Сквозь мерное звучание дикторского текста у демонстрационных стендов прорывались удивленные, восторженные восклицания: «Трэ зэнтересан!», «Регарде ву!», «Манифик!», «Колоссаль!»

Плахин хмуро стоял у красивой, величественной композиции, отражающей завоевание космоса советскими людьми. Подошел взволнованный пожилой парижанин.

— Этто удивительно хорошо, — медленно проговорил он, глядя в бегающие глаза Плахина. — Я рад, что пришел сюда, мсье… — И парижанин медленно двинулся дальше.

Сухонькая белесая старушка в черном платке остановилась перед громадным панно, показывающим первых космонавтов Земли.

— Миленький! — на чистейшем русском языке слабым голосом тянула она, слегка задыхаясь то ли от жары, то ли от наплыва чувств. — Каких богатырей вскормила земля русская! Полвека живу здесь, а все домой тянет, в Россию. Видно, умереть мне здесь. А сердце мое там, на родной земле.

Старушка обессиленно всхлипнула. Плахин отвернулся. И тут же увидел Тилла — медленно переходил тот от стенда к стенду. Англичанин поймал взгляд Плахина, дождался, когда от него отошла старушка, не торопясь, побрел к выходу. У киоска с прохладительными напитками ткнулся в хвост очереди. Улучив момент, тихо сказал Плахину, вставшему позади:

— Сегодня в семь вечера, в саду Тюильри у бассейна. Придете?

— Приду, — выдохнул Плахин.

Тут же отправился в город.

На явку опоздал. К бассейну с крупными, словно карпы, золотыми рыбками он подошел, когда Тилл уже полчаса фланировал по боковой аллейке.

— В посольстве задержали, — извиняющимся тоном объяснил он, подойдя к англичанину. — Еле вырвался. И такси, как назло, не попадалось. От Рю де Гренель пришлось идти пешком.

Вышли из сада, прошли немного по набережной. У моста через Сену, напротив Кэ д’Орсей, Тилл остановился.