В поисках любви: читать начало книги онлайн

ГЛАВА I

Есть фотография: тетя Сейди и шестеро ее детей сидят за чайным столом в поместье Алконли. Сам стол, как было, есть и будет, находится в холле, перед огромным камином, в котором сложены поленья. Над каминной доской, явственно различимый на фотографии, висит шанцевый инструмент, которым дядя Мэтью в 1915 году зарубил насмерть восемь немцев, когда они поодиночке вылезали из блиндажа. Покрытый до сих пор следами крови и налипшими волосками, он обладал для нас, детей, неотразимой притягательностью. У тети Сейди лицо на фотографии вышло, не в ущерб красоте, непривычно круглым, волосы непривычно взбиты, в одежде — непривычное отсутствие вкуса, но это безусловно сидит она, и на коленях у нее, утопая в кружевах, покоится Робин. Она как будто не совсем представляет себе, куда приладить его головку — ощущается незримое присутствие няни, которая ждет, когда можно будет забрать ребенка. Другие дети, от одиннадцатилетней Луизы до двухлетнего Мэтта, в нарядных платьях и костюмах или оборчатых передничках, сидят вокруг стола, держа, в зависимости от возраста, чашку или кружку и дружно глядя в объектив широко открытыми от вспышки глазами, такие паиньки, что хоть всю пятерню клади любому в чинно поджатый ротик. Сидят, застыв, точно мошки в янтаре этого мгновенья; щелкнет аппарат и вперед покатится жизнь — минуты, дни, года, десятилетья, унося их все дальше от той счастливой, так много обещающей ранней поры, от надежд, которые, должно быть, возлагала на них тетя Сейди, от того, о чем каждый из них мечтал для себя. Мне часто думается, что ни в чем нет столь пронзительной печали, как в старых семейных фотографиях.

Я в детстве проводила в Алконли рождественские каникулы, таков был заведенный порядок моей жизни; иные из них проходили, не оставляя по себе особых воспоминаний, другие были отмечены бурными событиями и выделялись из общего ряда. Был случай, например, когда в доме загорелось крыло для прислуги, в другой раз на меня при переправе через ручей улегся мой пони, и еще чуть-чуть, утопил бы (ну, не совсем «чуть-чуть», его быстро оттащили прочь, но пузыри, говорят, наблюдались). Был драматический случай, когда Линда в десять лет пыталась покончить с собой и воссоединиться таким образом с престарелым, зловонным бордер-терьером, которого велел усыпить дядя Мэтью. Она набрала и съела корзинку тисовых ягод, на том ее застигла няня и дала ей выпить воды с горчицей в качестве рвотного. После чего она имела серьезный разговор с тетей Сейди, подзатыльник от дяди Мэтью, была на два дня уложена в постель и получила щенка Лабрадора, который вскоре занял в ее сердце место старого бордера. И куда более драматический случай, когда, уже в двенадцать лет, открыла, в меру своего разуменья, «грубую правду» об отношениях между полами соседским девочкам, приглашенным к чаю. Грубая правда в изложении Линды выглядела таким кошмаром, что гостьи покидали Алконли с безутешным ревом, навсегда оставив позади здоровые нервы и в значительной мере утратив шансы на нормальную, счастливую интимную жизнь в будущем. Последовала череда страшных наказаний, от нешуточной порки, учиненной дядей Мэтью, до запрета на целую неделю завтракать за общим столом. Были незабываемые каникулы, когда дядя Мэтью с тетей Сейди уехали в Канаду. Каждый день младшие Радлетты мчались расхватывать газеты, в надежде прочесть, что корабль их родителей, со всеми пассажирами, пошел ко дну; они жаждали стать круглыми сиротами — особенно Линда, которая видела себя второй Кэти из «Как поступила Кэти», забирающей бразды домоправленья в свои маленькие, но умелые руки. Корабль не наткнулся на айсберг и выдержал штормовые волны Атлантики, мы же тем временем, освободясь от докучных правил, расчудесно провели каникулы.

Но явственнее всего запомнилось мне Рождество, когда мне минуло четырнадцать, а тетя Эмили обручилась. Тетя Эмили была сестрой тети Сейди, и я с младенческих лет воспитывалась у нее, поскольку моя родная мать, а их младшая сестра, сочла, что при такой красоте и веселом нраве не может в девятнадцать лет обременять себя заботами о ребенке. Она оставила моего отца, когда мне был месяц от роду, и впоследствии сбегала так часто и со столь многими и разными мужчинами, что заслужила среди родных и друзей прозвище Скакалки; что же касается отца, то его вторая жена, — а там и третья, четвертая, пятая, — большого желания смотреть за мной, вполне естественно, не испытывали. Время от времени кто-нибудь из этих переменчивых родителей появлялся, подобно ракете, на моем горизонте, озаряя его небывалым светом. Шик и блеск тянулись за ними искрометным шлейфом — мне так хотелось, чтобы он подхватил меня и увлек за собой, хоть в глубине души я знала, как мне повезло, что у меня есть тетя Эмили. Мало-помалу, по мере того, как я подрастала, они утратили в моих глазах всякое очарование, серые оболочки потухших ракет ветшали там, где им случилось приземлиться: мать — на юге Франции с неким майором, отец, распродав для уплаты долгов свои именья, — со стареющей румынской графиней на Багамах. Еще до того, как я выросла, шик-блеск, окружающий их, значительно померк, и в конце концов не осталось ничего — ни хотя бы основы в виде детских воспоминаний, — выделяющего этих пожилых людей из числа других таких же. Тетя Эмили никаким шиком-блеском никогда не отличалась, но всегда была мне матерью, и я любила ее.

В тот период, однако, о котором я здесь пишу, я была в таком возрасте, когда девочка, даже скудно наделенная воображением, втайне видит себя подкидышем королевской крови, индийской принцессой, Жанной д'Арк или будущей российской императрицей. Я тосковала по родителям, при упоминании о них напускала на себя дурацкую мину, долженствующую изображать страданье вперемежку с гордостью, и представляла их себе безнадежно погрязшими в смертных и романтических грехах.

Тема греха занимала нас с Линдой чрезвычайно, и главным героем был для нас Оскар Уайльд.

— Но что он все-таки сделал?

— Я однажды спросила у Пули, а он в ответ как рявкнет на меня — бр-р, я просто испугалась! «Произнесешь еще раз имя этого поганца в моем доме, и я тебя выдеру, слышала, черт тебя возьми?» Тогда я спросила Сейди, и она с невозможно туманным видом сказала: «Ох, курочка, я и сама толком не знаю, во всяком случае что-то ужасно гадкое, хуже, чем убить кого-нибудь. И ты, дружочек, не заговаривай о нем за столом, ладно?»

— Надо как-то узнать.

— Боб говорит, поедет в Итон — выяснит.

— А, ну прекрасно. Неужели он хуже мамы с папой, как ты думаешь?

— Вряд ли, хуже некуда. Ой, счастливая ты, что у тебя беспутные родители.

Я вошла в холл полу ощупью, ослепленная светом после шестимильной дороги со станции. Тетя Сейди с детьми сидела за чаем — под шанцевым инструментом, совсем как на фотографии. И стол был тот же самый, и та же чайная посуда — фарфор с крупными розами — и чайник и серебряное блюдо для булочек на огне, над неверным пламенем спиртовки, чтобы не остывали, только люди стали на пять лет старше. Младенцы сделались детьми, дети — подростками. Было и прибавленье в образе Виктории, ныне двух годков от роду. Эта ковыляла по комнате, зажав в кулачке шоколадное печенье, рожица ее, заляпанная шоколадом, являла жуткое зрелище, но из-под липкой маски светился знакомой синевой твердый Радлеттовский взгляд.

С моим приходом грянул нестройный скрип отодвигаемых стульев, и на меня, как свора гончих на лисицу, — с тем же ожесточением, близким к остервененью, — накинулась стая Радлеттов. Все, кроме Линды. Она обрадовалась мне больше всех, но не позволила себе это показать. Когда гомон утих и я сидела за чашкой чая с булочкой, она спросила:

— А где Бренда? — Брендой звали мою белую мышь.

— Она повредила себе спинку и умерла, — сказала я.

Тетя Сейди бросила на Линду тревожный взгляд.

— Ты что, каталась на ней верхом? — сострила Линда.

Мэтт, вверенный с недавних пор попечению бонны-француженки, пропищал тонким голосом, подражая ей:

— Вечно эти осложнения с почками.

— Ой-ой, — тихонько сказала тетя Сейди.

На Линдину тарелку градом катились слезы. Никто не плакал так много и часто, как она; вызвать слезы могла любая малость, в особенности — любое грустное упоминание о зверье и, раз начав, ей стоило труда остановиться. Она была хрупкой девочкой, в высшей степени нервной, и даже тетя Сейди, витая среди самых смутных представлений о здоровье своих детей, сознавала, что эти неумеренные слезы мешают дочери спать по ночам, нормально есть и вообще наносят ей вред. Другие дети, особенно Луиза и Боб, большие любители дразниться, отваживались заходить с нею в этом достаточно далеко, и периодически подвергались каре за то, что довели ее до слез. Такие книжки, как «Черная красавица», «Старина Боб», «История благородного оленя», и все рассказы Сетона Томпсона подлежали изъятию из детской, став в разное время для Линды причиной горестного исступленья. Их приходилось прятать, так как не было никакой уверенности, что, оставленные лежать на виду, они не подтолкнут ее предаться необузданному самоистязанью.

Озорница Луиза придумала стишок, неизменно исторгающий из глаз сестры потоки слез:

Когда поблизости не было тети Сейди, дети принимались распевать его мрачным хором. Подгадав под настроение, достаточно было только взглянуть на спичечный коробок, и бедная Линда заливалась слезами — когда, однако, она ощущала в себе больше сил, больше способности справляться с жизнью, у нее, в ответ на такое поддразнивание, непроизвольно вырывался из самого нутра громкий гогот. Для меня Линда была не просто самой любимой из двоюродных сестер, но — и тогда, и еще долгие годы после — самым любимым человеком. Я обожала всех своих кузенов и кузин, а Линда, духовно и физически, являла собой чистейший образец фамильных Радлеттовских признаков. Ее точеные черты, прямые каштановые волосы, большие синие глаза были как бы лейтмотивом, а лица остальных — вариациями на эту тему, каждое — по-своему красиво, но ни в одном — подобной концентрации характерных примет. В ней было нечто яростное, даже когда она смеялась, а смеялась она много, и всегда — словно бы по принуждению, против воли. Нечто, напоминающее Наполеона в молодости, каким его изображают на портретах, своего рода сумрачная напряженность.

Я видела, что она принимает участь Бренды гораздо ближе к сердцу, чем я. Правду сказать, наш с этой мышью медовый месяц давно закончился и между нами установились скучные будничные отношения сродни постылому супружеству; когда у нее на спине образовалась противная болячка, я лишь из чистого приличия могла заставить себя обращаться с ней по-человечески. Конечно, обнаружить поутру кого-то в клетке окоченевшим и бездыханным — это всегда потрясение, — а так, признаться, я просто вздохнула с облегчением, когда Бренда наконец-то отмучилась.

— Где ее похоронили? — яростным шепотом спросила Линда, глядя в тарелку.

— Рядом с дроздом. Крестик ей поставили хорошенький, гробик обили изнутри розовым атласом.

— Линда, детка, — сказала тетя Сейди, — если Фанни кончила пить чай, ты показала бы ей свою жабу.

— Она наверху, спит, — сказала Линда.

Но плакать перестала.