Синий дым: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тих и прекрасен внутренний двор этого монастыря, покрытый зеленым ковром подстриженной травы, с растущими апельсиновыми деревьями, обнесенный стройными арками клуатра.

Монахи-францисканцы сторожили в веках северные ворота города. На страже южных ворот — доминиканский монастырь. Недобрую славу снискало это мрачное воинство св. Доминика. В руках этих ревнителей веры были дыба и карающее пламя костров инквизиции. Народная молва (используя игру слов Dominicani) окрестила их «псами господними».

В стародавние времена основой для процветания городской республики св. Влаха служила посредническая торговля. Город был соединен удобными путями с внутренними областями Балканского полуострова, а море связывало его с итальянскими городами, с государствами Европы и со странами, лежащими по берегам Черного моря. Меха, скот, кожи, воск и металлы, хлеб и соль шли через эти «ворота Востока», а его торговое и ремесленное могущество превращало его в «Южнославянский Новгород».

Дубровчане торговали оружием, дорогими сукнами, стеклянными и ювелирными изделиями, восточными пряностями. Дубровник с давних времен был крупнейшим центром высокой культуры и образованности.

«Уже то, что мы в настоящее время знаем о Далмации XV века, приводит нас к заключению, что адриатические славяне в своем культурном развитии опередили в этот период времени многие страны Западной Европы, где Возрождение началось лишь в самом конце XV века.

…Дубровник становится в XVI веке культурным центром всего восточного побережья Адрии, прибежищем славянских муз, пишет профессор И.Н. Голенищев-Кутузов в своей монографии «Итальянское Возрождение и славянские культуры XV–XVI вв.»

О временах более поздних. Дубровчане показывают на застрявшее в стене собора «русское» ядро. Молва связывает его с именем княжны Таракановой. Блистательная авантюристка, выдававшая себя за внучку Петра I и на этом основании претендовавшая на российский престол, действительно одно время жила в Дубровнике под покровительством польского магната князя Радзивилла. Екатерину Вторую, достаточно напуганную Пугачевым, встревожила новоявленная самозванка. Алексею Орлову было приказано во что бы то ни стало изловить и доставить Тараканову в Санкт-Петербург. Будто бы похитив княжну, Орлов со своего флагманского фрегата, на прощанье, пустил это ядро по Дубровнику. Ядро, может быть, и в самом деле русское, но во всяком случае никакого отношения к блистательной самозванке не имеет, так как увез ее Орлов, чтобы заключить в роковой для нее Алексеевский равелин Петропавловской крепости, не из Дубровника, а из итальянского Ливорно. Однако русские однажды Дубровник бомбардировали.

В 1806 году Дубровник был оккупирован войсками Наполеона. Воюя с Францией, Россия держала свой флот под командой адмирала Синявина в Адриатических водах. Русские войска высадились в одном из красивейших мест Европы — в бухте Каттароо, южнее Дубровника, и вместе с черногорцами осадили город. Осада успеха не имела. Французы ее отбили, и город не был взят. Синявин бомбардировал Дубровник с моря. Может быть, одно из русских ядер и по сей день живет в стене собора?

Я не случайно уделяю этому городу такое внимание, в нем, по воле случая, сошлись и впоследствии завязались крепким узлом дружбы три человеческих судьбы, о которых пойдет речь в этих воспоминаниях. Здесь я впервые, не совсем обычно, познакомился с молодым русским поэтом Алексеем Дураковым. Сюда же после окончания Белградского университета приехал преподавать французский язык в местной гимназии к тому времени уже наш с Алексеем университетский товарищ и закадычный друг, поэт и ученый Илья Голенищев-Кутузов. Сама атмосфера этого города как бы способствовала возникновению у Ильи интереса к Далматинскому Возрождению и к памятникам югославского народного творчества. Здесь, на Адриатическом побережье, в Черногории, Боснии и Герцеговине с известным американским фольклористом Мильманом Пэрри Илья записывал эпические песни гусляров. Впоследствии, уже в качестве известного поэта, выдающегося ученого-литературоведа и историка славянских, он посвятил Дубровнику много прекрасных, поэтически-взволнованных, глубоко эрудированных страниц.

В XV веке в этом городе провел свои отроческие годы знаменитый неолатинский поэт Михаил Марулл-Тарханиота. Его семья бежала в Дубровник из Царьграда, спасаясь от турок, взявших город. Илья Голенищев-Кутузов перевел его латинские стихи, посвященные Дубровнику «Похвала Рагузе». Когда я думаю о нас, тогдашних трех юношах, связанных дружбой, одна строфа стихотворения Марулла кажется мне особенно близкой:

Подругой нежной скорбного отрока.

Была ты, плач изгнанника слушала

И вздохи первых, лет печальных.

Был я твоим, благодарным, гостем.

И мы, три юных изгнанника, четыре столетия спустя тоже были благодарными гостями этого прекрасного южнославянского города.

Через четверть века Дураков и Голенищев-Кутузов станут мужественными борцами югославского Сопротивления. Алексею суждено будет пасть смертью героя у партизанского пулемета на югославской земле, а с Ильей я встречусь, вернувшись на Родину из Франции в 1955 году, в заснеженной Москве, где Илья, опередив меня на год с возвращением в Россию, будет уже трудиться старшим научным сотрудником в Институте мировой литературы им. Горького АН СССР. Он приютит меня на месяц в своей новой московской квартире до моего отъезда в Алма-Ату.

Но пока что мы в Дубровнике начала двадцатых годов. Городской сквер на обрывистом морском берегу. Темные приморские сосны. Заросли мимоз и шиповника. Агавы с белесоватыми листьями-лопастями на высоких голых стволах выбрасывают в синее небо желтые щетки своих цветов. В одном месте берег голой каменистой скалой круто обрывается в море. Усыпанное крупной разноцветной галькой, дно очень глубоко, но солнечные лучи пронизывают насквозь толщу воды, почти неправдоподобно прозрачной, и зажигают ярким сиянием подводные камни. Я останавливаюсь в изумлении и смотрю на это таинственное сияние морского дна. Тяжелая студенисто-прозрачная масса воды чуть колышет сверкающие, потонувшие самоцветы.

К берегу сбежали два русских гардемарина. Один из них, очень красивый блондин с узким продолговатым, скульптурным лицом, с прекрасным высоким лбом, быстро разделся и, выбросив вперед сложенные кинжалом руки, прыгнул с обрыва в море. Он был тонок, как шпага, тонок до удивления и, видимо, крепок, как сталь. Его гибкое, бронзовое от загара тело стало быстро уходить ко дну, тоже все засверкав золотом от подводных лучей солнца. Было видно, как человек уходит все глубже еще глубже, на дно, в прозрачной воде казавшееся обманно близким, было таким глубоким, что тело вдруг остановилось сверкнуло на крутом повороте — человек сделал взмах руками — и стремительно стал всплывать на поверхность.

— Вот это глубина! А я-то думал разбогатеть, достав со дна эти чудесные самоцветы, — весело крикнул ныряльщик и сел на камень рядом с товарищем. Оба они смотрели на вспыхнувшую уже под косыми лучами спокойную Адриатику.

— Дураков! Помнишь Индийский океан? — сказал, обращаясь к ныряльщику его приятель.

Звонким и радостным голосом, захлебываясь от восторга, ныряльщик с такой забавной фамилией стал читать стихи:

Лирические гардемарины, усмехнулся я про себя, и стал подыматься по тропинке в город.

С первого дня моего пребывания в Дубровнике я обратил внимание на то, что на улицах города постоянно встречались молодые люди в русской гардемаринской форме. Что это за гардемарины? — задавал я себе вопрос.

История эта довольно характерна для того времени. Чтобы не вносить в это реальное событие «беллетристики», я использую одно неожиданное обстоятельство, которое позволит мне без всяких искажений рассказать об одной из последних страничек из истории Морского училища, о последних гардемаринах дооктябрьской эпохи.

В 1916 году единственный в России Петербургский Морской Кадетский Корпус, состоявший из трех кадетских рот, соответствовавший трем старшим (с выпускным включительно) классам сухопутных кадетских корпусов, и трех гардемаринских рот, в свою очередь соответствовавших прочим трехгодичным специальным Военным училищам, преобразовался в Военно-Морское училище. Оно состояло из трех гардемаринских рот, а кадетские роты переводились в Севастополь, где заканчивалось строительство нового Морского Кадетского Корпуса. Германская война и революция помешали закончить это строительство, и «открыт» корпус был только во время гражданской войны, при Врангеле, незадолго до крымской эвакуации. Он был эвакуирован с остатками врангелевского флота в Северную Африку на французскую Военно-морскую базу в Бизерту, размещен в Сфаяте, подсобном лагере при форте Джебель-Кебир, и окончательно ликвидирован при признании Францией Советского Союза.

В Институте зоологии АН Каз. ССР, где я работаю с момента моего возвращения на Родину, несколько позднее меня стал работать скульптором в отделе палеонтологии А.А. Майданович, делавший отличнейшие диорамы различных палеонтологических эпох. Так же, как и я, в середине пятидесятых годов он вернулся на Родину из Франции. В юности морской офицер, по счастливой для меня случайности, он был среди гардемаринов, встреченных мною в Дубровнике. С моим же другом, поэтом Алексеем Петровичем Дураковым, Майданович встретился в году в Петрограде при поступлении в Морское училище и расстался в 1920-м в Дубровнике. Обязательнейший человек, с которым у меня установились приятельские отношения, по моей просьбе он и рассказал мне о событиях последних лет истории Морского Корпуса.

Временное правительство в 1917 году ликвидировало Морское Училище, как «слишком аристократическое гнездо», и весь личный состав Училища направило в Отдельные Гардемаринские Классы, существовавшие еще до революции и действительно считавшиеся более демократическим военно-учебным заведением, чем Морской Корпус с его старыми кастовыми традициями. Учащиеся Отдельных Гардемаринских Классов в просторечии именовались «черные гардемарины», по цвету погон.

А. Дураков в 1917 году оканчивает Симбирский кадетский корпус вице-фельдфебелем и в том же году вместе с Майдановичем поступает в Отдельные Гардемаринские Классы.

В самом начале октября их отправляют во Владивосток для учебного плавания на вспомогательном крейсере «Орел». Октябрьская революция застала их во Владивостоке. Но там власть Временного правительства держалась еще некоторое время, и гардемарины спокойно ушли в плавание, однако вскоре оказались отрезанным ломтем. Под командой капитана Китицына они побывали в портах Японии, Китая, Индии и через год вернулись во Владивосток, в котором уже хозяйничал Колчак. Из возвратившихся гардемарин формируется Морское Училище, капитан Китицын, начальник училища, назначает фельдфебелем Училища Дуракова. «Он был нами, гардемаринами, очень любим — рассказывал мне Майданович, — хороший товарищ, красивый умный, отличный строевик, но он обладал недостатком Нельсона — в море его укачивало».

В 1920 году, в связи с крахом Колчака, Морское Училище эвакуируется из Владивостока, по существу, неизвестно куда, с общим курсом на Европу. Идут на том же «Орле» и вспомогательном судне «Якуте». Тут-то и начинается и трагедия, и романтика. В походе из-за отсутствия средств волей-неволей перешли на «самообслуживание». В попутных портах корабли зафрахтовывались, перевозили частные грузы и в конце концов из военно-учебных судов фактически превратились в «вольных купцов». Наиболее авантюристически настроенные юнцы, войдя во вкус, при вольной морской жизни чувствуя себя «морскими волками», мечтали, пользуясь безвременьем, окончательно захватить корабли в свои руки и на «кооперативных началах» перейти к их регулярной коммерческой эксплуатации. Но все же в августе 1920 года суда оказались в Порт-Саиде, и здесь, по свидетельству Майдановича, «мы впервые узнали о существовании в Крыму Врангеля». Офицерский состав отряда был против похода в Крым, и Китицын повел суда в Югославию, в Дубровник. Китицын встретился в Югославии с врангелевскими военными представителями и, посоветовавшись с ними, решил вопрос лично для себя: «Я иду в Крым», а отряду предоставил свободный выбор. Половина гардемаринов и почти все офицеры решили остаться в Сербии. Был среди них и Дураков, который горячо заявлял, что идти в Крым не патриотично, так как Россия ведет внешнюю войну с Польшей, и многие из гардемаринов его поддержали.