Горб Аполлона: Три повести: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Дорогой Игорь!

Я пишу тебе после нашего вчерашнего телефонного разговора, вернее, твоего монолога. Мы живём на гигантском маскараде, где каждый из нас надевает разные маски, хорошо тем, кому это объяснили с детства. Открытие, что мы обречены на разыгрывание комедии, портит нам отношения с людьми, а оставшись в одиночестве — отравляешься ядом одиночества, и мы остаемся, повисаем в мире, где каждый из нас отыскивает свои способы и пути для разряжения своего духа отчуждения и вражды. Твоя высокоодарённая натура находится в таком противоречии и разладе с собой, что меня охватывает редкая боль… Видя, как ты отвращён от себя, как ты плохо к себе относишься — я немею. Я думаю, где истоки твоего отвращения от себя? Мне хочется задать тебе много вопросов и хоть капельку раскрыть тебе своё видение твоих страданий. Я вижу, что ты живёшь без любви, с загадочными масками, которыми ты закрываешь своё лицо, своё страдание, своё отвращение и от себя и от человечества. Отвращение от людей и такая от них зависимость разрывают тебя на части. Пренебрежение моралью и такая моральность, что мороз по коже идёт, такие психологические проникновения и такая психологическая невежественность, что бабка из подворотни оказывается Шопенгауэром в сравнении с тобой! Такое восхваление и вознесение кого‑нибудь, а потом «доставание» из него самого что ни на есть мутномерзкого… До бесконечности я могу перечислять твои противоречия, как все сферы твоей души находятся в разладе одна с другой… Как ты не можешь любить то, что ты любишь! Как изощрённо ты избегаешь не только глубоких мест, но даже тёплых течений и барахтаешься в окружающей воде мелкого происхождения.

Ты не ценишь главного в себе, презирая этот «плебейский мир», ты действуешь по его же плебейским законам. Не дальше от морали, а в её отвратительной моральности. Вера в себя, гордость самим собой, ирония по отношению к себе тебя покинули.

Возведя в звезду (не по правде, а для выгоды) какую— нибудь наискучнейшую, забубённую, обыденно–закрытую женщину, ты оказываешься во власти удобств и чувств своей ущербности (конечно, это всё скрыто — она как бы любит, а ты — нет), ты принимаешь все бенефиты — слайды, обеды, ужины, подарки, удобства. В тёмных лабиринтах твоего нутра зарождается чувство вины, и чем сильнее оно вырастает, тем больше ты затягиваешься в сети виноватости. «Её чистота» тебя начинает губить, и ты цепляешься за её крылья, и боль от этих цеплений–ран ты ощущаешь, как вину. У многих женщин есть цель — всё время развивать в мужчине чувство вины. Все твои женщины должны тебе служить, как Серые волки, и в угоду удобствам — удержаниям этих женщин ты приносишь себя в жертву. Не любви, а удобствам. Но женщины ещё более коварны чем ты, что тебе не приходит в голову, и они тебе мстят. Так было в Голливуде, где ты поставил свою карьеру, своё искусство, себя в зависимость от женщин, т. е. «нахуй», и ты в них растворился. Знаешь ли ты, что есть такие морские коньки, которые после совокупления исчезают в самке, растворяются в её теле? Так и ты растворил через «храм Венеры» свой талант и величие! И стал зависим от морали, от чувства вины. Помнишь наш разговор на квартире у Ксаны, когда ты устроил светопреставление, всё предав и подчинив своему чувству вины перед Алидой. Тебя потопляет твоя «моральность», твои выдуманные жизненные концепции, в рамках которых ты как в тисках. Казалось бы, ты — свободный художник, живи себе «и не стыдись безумных наслаждений!» Но ты не можешь жить себе и наслаждаться, потому что ты всё время чувствуешь, что ты виноват — ведь ты любишь не человека, а свои удобства, и это свербит. Ты никогда не открыл другого человека — только любовь помогает это сделать, а ты никогда никого не любил. Но почему же я тебе пишу всё это? Потому что я чувствую, что в тебе есть глубокий родник, который клокочет и хочет выйти наружу, и я хочу под мутным слоем твоего льда найти крупинку золота, погружённую в глубине под толстым слоем ила. Почему‑то у меня теплится надежда. Я хочу, чтобы наши общения, соприкосновения обогащали бы друг друга, чтобы я тебя увидела оттаявшим, не подавленным чужим благосостоянием, не… не… с желанием повернуть назад. Я предлагаю тебе сотрудничество, при котором ты будешь отдаваться (первый раз в своей жизни), а не я… Я пишу книгу «Записки о невидимых поединках», от которой жду много, и хочу привлечь твою фантазию. (Ильф и Петров, Тарапунька и Шекспир!) Как мне говорил Яша: «Освобождай свою свободу!» И я, кажется, добираюсь, чего желаю и тебе. Яша и я верили в твой талант, и я ещё верю, хотя уже трудно. Не льсти мне коварно, а прими как друга — сдайся! Себя люби до потери завирания… Я всё— таки надеюсь и грущу, вернее, буду грустить, если ты опять не поймешь, что я тебе хотела сказать. Любя и дружески. Дина».

Он мне ничего не ответил. Так давно лет семь назад закончилось наше общение.

Мы перелистываем страницы нашей жизни, множество картин той поры проходит перед нами. Димент хотел побеждать и завоёвывать, менял страны, города, возлюбленных, оставаясь верным только своей неверности. Жил в отражённом свете реальности, в эксцентричных выдумках, эпатаже.

— Я ищу высшей жизни, — произносит он и все мускулы его лица приходят в движение. — Здесь я не могу больше оставаться — мне невыносимо. Бог отказался от меня. Я не могу к нему достучаться. Меня все предали и обманули. — И снова повторяет: — У меня нет ни дома, ни друзей, ни любимых… А с Акибой мне не разрешают видеться. — Он подпирает одной рукой голову, а локоть другой ставит на стол, и рука его непроизвольно дрожит. На лице появляется трагическая маска. (Гениальный артист!) Страсть его всегда была чем‑то вроде игры, никогда нельзя было точно знать и положиться. Из потребности скрываться он всегда импровизировал, и я не могла отличить: где кончается игра и начинается правда. Мне думается, что и он не отличал.

— Естественная правда никогда не была тебе свойственна. Ты в людях видишь только дурные стороны. Ты хочешь отречься от жизни? От свободы? Может быть, тебе обратиться к врачам?

— Ты представляешь этих врачей психиатров? Юнги, Фрейды! Что, Якова могли они вылечить? Он перебирает, что‑то…

— Я задам тебе мучивший меня вопрос: почему тебя все предали? Почему ты так думаешь?

Он пытается что‑то припомнить, его лицо становится до ужаса безразличным, и на мой вопрос отвечает неожиданным образом:

— «В темнице мира я не одинок». А точно ли был у меня талант?

— Вне сомнения, был. И ещё какой! Но сколько ума нужно присовокупить к страсти, чтобы творить, чтобы из страсти родилось произведение.

— Ты живёшь умнее меня.

— Спасибо, стараюсь. Только не продолжай, а то дойдём до спуска на меня всех лающих гадостей.

— А мне жизнь неинтересна. Я всегда старался придать ей более заманчивый и авантюрный характер. Я придумывал, фантазировал, сочинял, чтобы приукрасить её, чтобы вдохнуть в неё элемент загадочности. «Вся эта жизнь — необходимость бреда». Надувал эти пузырьки людей, которые к небу не взлетали. Потолки повсюду. Потолки. Я всматриваюсь в свою жизнь… И вижу, как омерзительны и глупы люди, — и он опять стал красноречиво говорить «о рыбе–треске новой жизни с замороженными губами», над всеми возвышаться, и совсем не слушал меня. Мы разлетелись в разные сферы. Разговор на несколько мгновений выдохся. Мне хотелось поддержать свою теплившуюся веру в него.

— Скажу тебе несколько слов о твоём таланте. Ты знаешь, как я ценила его, как восхищалась и сколько ожидала. Что может сравниться с твоей вдохновенной ложью, смешанной с поэзией!? А твоя демоническая интуиция в виденьи людей! Будто бы лазерным лучом ты просвечивал людей. Твоя необыкновенная прозорливость! Как ты мгновенно определял отношения людей друг к другу, однако, сам ты не чувствовал, как к тебе люди относятся. Тебе казалось, что человек поддаётся на обман и хитрости, но дураков насчёт себя нет. Все очень быстро раскусывают чужие орехи. И твоё своеобразное умственное превосходство люди не ценят так, как тебе хочется.

— Такого человека загубили! — произносит он и ударяет ребром ладони, как в «карате», по крышке папки «Димент».

Удар глухой и короткий. Папка захлопывается. Мы поднимаемся из‑за стола. К нам спускается Лёня. Игорь изменяется в лице, становится светским, говорит, что он придёт на днях к нам вместе с сыном.

— Я хочу, чтобы вы ему рассказали, что я не простой такой, а чтобы…

— Сказали бы, что ты председатель палаты лордов и только с ними ты ставишь свои спектакли, — пошутила я, и Лёня добавил, что конечно, мы тебя примем со всеми почестями, как только вернёмся из Канады. Мы собирались уезжать на день рождения Лёниного друга.

— Дайте что‑нибудь почитать, но не серьёзное, никакой философии, детективы и какую‑нибудь «поебень», если она у вас водится. Все учёные, профессора! — последние слова он произносит с лёгким сарказмом. — Лёня, нет ли у вас сигарет? Поищи, может, кто оставил?

Открыв шкаф, где стояли книги, пока Игорь отбирал, что ему хотелось, а Лёня пошёл поискать сигарет в кухне, я бессмысленно смотрела на бывшего крылатого Аполлона. Его чудовищная разрушительная сила подействовала на меня после стольких лет невидения и пробралась сквозь выработанные мною защиты от таких богов. Весь вечер я отражала от себя чёрный свет его печальности, его глубокой утомлённости и вдруг почувствовала себя опустошённой, обезволенной, почти больной. Я и раньше‑то не представляла как можно жить бок о бок с такими Аполлонами, с ними можно только похохотать, а чтобы завести роман, полюбить?! Выдерживать такой натиск, оставаться без пространства?! Неудовлетворённый, ненасытный, глубоко больной, давящий. «И даже если он ранит себя, этот мастер разрушения, саморазрушения, то после этого, оказывается, сама рана принуждает его жить…» А ты? Тебя нет, тебя не учитывают, ты только средство… Кто захочет жить с бездонным океаном?

На прощание Игорь подарил свою страшную картинку, странно нарисованную, где все его терзают, а он во весь рот кричит от боли, подписав: «живущим в другом мире». — «Можешь приписать — сказала я — где нет страха и боязни привидений». Он усмехнулся.

Потом откуда‑то из пиджака, как из‑под сердца, достал рукопись своей пьесы, которую писал с незапамятных времён, все эти годы, причём на английском языке, заставляя всех своих американо–английско говорящих поклонниц переводить, печатать. Говорил, что он так знает русский, что мечтать приобрести адекватный английский — это всё равно, что мечтать о бессмертии.

— В России пьесу перевели на русский язык, и я тебе её преподношу! Ведь ты не читаешь по–английски, мечтаешь о бессмертии. — И, стесняясь и глядя куда‑то в пустоту, пробормотал, что это «рабочая версия». Я открываю и читаю название:

-»Шёпот змеи — в скобках — немая песнь. Посвящается людям, а число их слишком велико, чтобы перечислять их поимённо, чей пример позволяет нам понять, что человеческая сущность представляет собой притворную комедию призрачных иллюзий». Очень ласковое посвящение друзьям и знакомым. Я не знаю, кто себя причислит к твоим посвящённым?

Вдруг он заторопился, сказал, что его ждёт сын и уже довольно поздно, и направился к выходной двери. Я взглянула на него: он смотрел взором, который словами описать нельзя.

Мы вышли на безмолвную улицу. Окна соседнего дома напротив были не освещены — странно, там живут рок–н— рольные звёзды, и почти все ночи напролёт их окна оживляют нашу улицу. Нежное дуновение весеннего воздуха обдало нас. Чёрные деревья рок–н-рольного сада стояли неподвижно. Луны не было, и на тёмном небе были видны нормальные звёзды… «Посмотри, упал метеор!» Игорь медленно обернулся, тело его поддалось вперёд почти до самой земли, и он, будто теряя равновесие, чуть не задев фонарь, молча упал на колени. Он молитвенно протянул руки к небу, постоял несколько секунд, всей позой выражая муку, и, будто бы вспомнив о чём‑то, произнёс:

Его стих перекликнулся с завывающими звуками машин то ли скорой помощи, то ли полицейских, которые донеслись со стороны реки Чарльз–ривер. Не успели замереть в воздухе эти звуки, как со стороны холма раздался резкий стук хлопнувшей двери, который понёсся по склону и исчез, и снова стало тихо. Игорь поднялся с колен, надел перчатки без пальцев, нажал на автоматический открыватель своей машины, которая взвизгнула и открыла ему свои двери. Он сел в неё, махнул нам рукой на прощание, и машина унесла его.