Горб Аполлона: Три повести: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Фильма в обычном смысле у меня нет, но у меня есть необычное зрелище, похожее на фильм. — Ответил Игорь. В приёмной комиссий раздались голоса, что они не хотят смотреть «необычные зрелища», а хотят обычный фильм. Кто‑то уже встал и собрался уходить, но тут председатель комиссии, кажется, Роллан Быков, сказал, что уж раз собрались, так давайте посмотрим, что нам покажет этот молодой человек. Игорь заранее достал проектор и стал быстро демонстрировать слайды, со своими комментариями. Получилось что‑то вроде мультфильма — рисованный фильм, прямо как первый фильм Диснея «Пляска мертвецов». Он фантазировал и очаровывал слушателей.

После просмотра «фильма» представитель студии юношеских фильмов решительным голосом сказал, что будет рекомендовать Димента на высшие режиссёрские курсы от своей студии. Игорь был допущен до экзаменов. Когда же он сдал все экзамены, включая сценарий, монтаж, то нужно было пройти самый главный — открытое собеседование, на котором тебе должны задавать устные вопросы любого содержания и ставить оценку за каждый ответ. Этот экзамен был главным препоном для проникновения нежелательных лиц. Слабым местом Игоря было его неарийское происхождение, а как было хорошо известно, именно таких людей и не желали принимать. Приёмная комиссия получила «намёк» на устном экзамене придерживаться принципов национального единства, т. е. «заваливать» не подходящих под эти великорусские идеалы.

Игорь, естественно, знал об этом заранее и подготовился к вопросам: «Почему вы хотите создавать фильмы для детей, ведь у вас нет ни семьи, ни детей?» Наш герой разразился импровизацией и устроил представление: «У меня очень рано начали накапливаться впечатления о несправедливости. И хотя у меня нет детей, но я сам был маленьким еврейским мальчиком, обездоленным от рождения. (В те времена слово «еврей» вслух при народе не произносили.) После войны я остался сиротой, моя мать умерла в блокаду, у отца появилась другая семья, я был одинокий, заброшенный и голодный. Мой зеленоватый цвет лица оттого, что я голодал. Я убежал из дома и скитался по городу, никому не нужный. Потом меня приютила тётка, сестра моей матери… Мои сверстники не хотели играть со мной, я был плохо одет, меня дразнили «жидёнком», я часто плакал, мне было больно. Я чувствовал, будто мир объединился против меня. От моего безрадостного детства осталась боль, и в своих фильмах я буду показывать трагедию детей, которых обижают». В течение своего монолога он то возвышал, то понижал голос, жестикулировал и прерывисто дышал, а в конце красивым движением смахнул слезу и слегка опустил голову. Вместе с ним заплакали все члены комиссии, растроганные его речью. Его приняли. Конечно, он преувеличил свои детские впечатления, но победил.

Добрались мы и до снимков красавиц. Фотография красавицы Лили. Редко можно видеть такую совершенную красоту. Безупречно правильные черты лица с необыкновенно большими темно–фиолетовыми глазами. Она была его возлюбленной какое‑то время. Я спросила:

— Откуда она у тебя появилась? Я только помню, как я пришла домой к нам в квартиру на Гражданке, вошла в большую комнату и увидела неописуемую красавицу, сидевшую у окна. Вы с Яшей разговаривали, а она молча сидела, нет, она не сидела, она находилась в пространстве, положив ногу на ногу. Я замерла, потрясённая такой неземной красотой. Эта была одна из совершенных женских красавиц, которую я живьём встретила впервые. Я не говорю о всех хорошеньких миловидных, просто красивых, я говорю о совершенной, первозданной красоте. Я навсегда запомнила её лицо жемчужно–матового цвета, выписанную шею, руки. Видишь, мы даже сохранили её фотографию, хотя я её совсем не знала. Ты быстро тогда уехал в Америку, я только мельком видела её на твоих проводах и больше никогда не встречала. Такого же совершенства красоту мы с Яшей ещё раз встретили в Италии, увидев возлюбленную продюсера Кристальди, которая была эфиопского происхождения, шоколадная красавица с именем Нура. Но больше мне не припоминается такого сильного потрясения совершенной женской красотой, как тогда Лилиной. Что с ней?

— Я встретил её в Самарканде, где снимал документальный фильм об изразцах и рисунках мечетей Шах–Зинда, она шла по площади Регистан около раззолоченной арки и была одета в синее–небесное платье, цвет которого оттенял белый нежный цвет её кожи, сверкали плечи, темные волосы вились локонами и были подвязаны серебристо–прозрачным жгутом. Я остановился и разинул рот. Она оглянулась. Я крикнул: «Околдован! Какая красавица! Благоговею!» — На его лице промелькнула милая, лукавая улыбка, какой дано не было у него видно.

— Как долго ты ей благоговейно поклонялся?!

— Я не могу долго отдаваться чувству к одной женщине. Я не могу забыть обо всех других, мне хочется быть со всеми. Моя семья — это все… женщины, мне хочется, чтобы они мне все служили. Чем больше глаз вокруг, тем больше можно в них купаться.

— Но хоть какую‑нибудь из всех твоих многочисленных женщин ты любил? — спросила я просто так, прекрасно зная, что никогда он никого не любил. Я писала ему несколько раз письма на эту тему, и только вчера мне попались копии моих писем к нему, тоже лежащие в этой папке.

— Я слишком хорошо их знаю. Любовная тоска — от недостаточного знания.

— Знаешь, знаешь, но понимаешь ли?

— Мне бы хотелось их не понимать. Ничего из них не создавать, как бы ты меня ни пытала.

— Я и не собираюсь этого делать, зная что ты любил только сам нравиться, ты обожал поклонение, преданное служение. В своих обольщениях ты всегда был обходителен, льстив, фантастичен. Помнишь, как ты остановил движение на Мэдисон авеню в Нью–Йорке? Моя хорошенькая подруга Галя тебе и нам показывала Нью— Йорк, и мы любовались небоскрёбностями, вдруг ты, увидев магазин цветов на противоположной стороне, рванулся к цветам, показывая машинам, которых была на улице целая сотня, чтобы они тебя пропустили по срочному делу. Все пешеходы замерли, все машины остановились и бибикали, все смотрели на тебя. Ты перебежал через улицу, купил громадный букет из красных и белых роз и под взглядами публики, под приветственные звуки гудков водителей с охапкой роз подбежал к Гале и, преклонив колено и сняв шляпу, на глазах у изумлённой публики обсыпал её цветами. Вся улица тебе аплодировала.

Конечно, красавицы от тебя теряли головы, и как только они оставались без голов, тут ты начинал тиранить, предавать, порабощать, подчинять. А через время ты сталкивался с необъяснимым, они начинали тебе мстить… — никому не нравиться быть обманутым.

— Да. Они мне и отомстили, всё отобрали, выгнали.

— Чем же закончился твой с Лилей роман?

— Она вышла замуж за какого‑то клерка или адвоката и живёт в Англии. Она стала совсем некрасивой… — Про себя я подумала, что это он привирает насчёт её некрасивости, раз не его, то уже и не красивая. Может быть, Лиля оказалась ещё и умной и защитила себя от Диментовских притязаний?

— Я слышала, что ты женился на японке? Она казалась тебе непонятной?

— Она оказалась, как и все женщины, предательницей, и я сам не понимаю, почему я оказался с ней? Её зовут Миха. У меня есть прелестный сын от неё — Акиба. Теперь она мне не разрешает его видеть. Это единственное существо на свете, которое я люблю… Она мне мстит за то, что я не хочу быть только с ней одной, не хочу быть в браке, ты знаешь, что для меня брак — это оковы, обязательства, хлопоты. Она не даёт мне встречаться с любимым.

Тут он встал, схватил голову руками, произнёс ругательство в адрес японки, и на его лице опять появилась немая мука. — Получила какой‑то ордер, чтобы я не приближался к её дому, засадила меня в тюрьму, якобы я её ударил… Он стал припоминать массу подробностей своей жизни с японкой, чьей она была любовницей, какая она неинтересная, потом перескочил на тюрьму, как в тюрьме его звали «Иван»… И в голосе появились шутовские и злобные нотки. Я решила перевести разговор с этих подробностей на более приемлемые темы.

— Тебя всегда привлекали восточные, загадочные, молчаливые женщины. Ты думал, что они таинственные, не такие понятные, тебе нравилось звучание: «У Ди Монта жена японка». Тебе так важен звук, и что скажет Дина, Лена, Люда…? Я всегда поражаюсь мужчинам, их психологической невежественности, их «выбору», и часто никакая самая фантастически изощрённая фантазия не может вообразить: почему люди оказываются вместе. А что Алида?

— Взгляни, — говорит он и достал из своей папки, которую я даже не заметила в его руках, когда он пришёл, рисунок. — Вот тут нарисована Алида с кинжалом, она отобрала у меня всё, продав нашу общую с ней квартиру, взяла все деньги себе, выставила меня на улицу, как и моего отца.

— Помилуй, твоего отца Алида в своём доме держала семь лет, ухаживала за ним и всячески его ублажала. Он, как ты знаешь, был страшным брюзгой. Мы вместе с тобой поставили его в очередь на квартиру в роскошном доме. Помнишь, когда мы пришли его записывать, ты сказал молоденькой девочке в офисе, что заботишься об одном брошенном старике. Она быстро записала его в список, а ты распушился, сказал, что ты режиссёр и приехал из Голливуда, и уж хотел показать о себе статью из газеты, полез за ней в портфель, и тут я тебе напомнила по–русски, что у бездомного старикашки такая же фамилия, как и у знаменитого режиссёра. Отец получил квартиру и, как все живущие в Америке взрослые люди, начал жить независимо. Правда, он ходил и орал, что его, как короля Лира, все выгнали, поселили в богадельню, кругом одни старухи! Ему хотелось к молоденьким девочкам из «Плейбоя». Здесь у всех родители живут отдельно, и странно, что ты припоминаешь Алиде то, чего не было. Я, наоборот, всегда ставила в вину Алиде безумное тебе поклонение, она готова была спрыгнуть с пятого этажа, если тебе это было нужно, из‑за тебя она никого и ничего не видела вокруг, пожертвовала своей карьерой художницы. Я не понимала её и считала и сейчас считаю, что она не должна была прощать твои предательства. Может быть, ты бы пришёл в сознание?! Впрочем, я не знаю.

— Но у меня она отобрала квартиру. Я сейчас живу в гостином доме вместе с сыном.

— С каким сыном?

— Ты знаешь, что все женщины хотели от меня детей, и оказалось, что у меня в Москве нашлось двое, тут трое. «Потусторонних?!» — перебиваю его я.

— Сына зовут Серёжа, ему двадцать восемь лет, он коммерсант. У него нет проблем с искусством, с духовностью, его это не интересует. Он меня сейчас привёз из России, где я пробыл месяц. Там я не мог никого видеть, никуда ходить, лежал и думал… Я приду с Серёжей к вам на днях, можно? Теперь хочу снять где‑нибудь квартиру, и…

— Принимайся рисовать, писать, творить… Ты сам знаешь, что только при помощи искусства можно выжить.

Настроение и поведение его в течение разговора всё время менялось. То измученное, тяжёлое, то вдруг иронично–шутовское.

— А ты помнишь, как ты придумал секс по телефону? Во всяком случае, я впервые услышала об этом из рассказа Люды о тебе.