Повести студеного юга: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Джексон все видел и слышал. Он «водил» Поля по Майами целых две недели. У него как раз был месячный отпуск, и Лео поручил ему проследить за этим парнем, узнать, чем закончится его рандеву с мамашей. Эго они прислали ему анонимное письмо и потом не спускали с него глаз в Чикаго и здесь, в Майами.

Люди Папанопулоса заинтересовались Элеонорой еще во время суда, когда в газетах поднялась кампания за ее освобождение. Дело было необычное, и на него стоило обратить внимание. Как-никак за Элеонорой числилось десять миллионов долларов, не считая контрольного пакета акций в судостроительной фирме. Подоить такую коровку всегда заманчиво. Каким способом это сделать, они еще не знали, но неожиданный поворот в ходе судебного процесса показывал, что подступы к ней можно найти. Уж очень подозрительным было последнее заключение психиатров и вся дальнейшая газетная шумиха.

Работавшие на грека юристы развили бешеную деятельность, готовясь начать следствие по следствию, но весь их пыл скоро оказался излишним. Поспешно спровадив «драгоценное» дитя в сиротский дом, Элеонора сама кинула им поводок.

Разглашение такого факта неизбежно вызвало бы пересмотр всего дела, и на сей раз за успех адвокатов Элеоноры никто бы не поручился, хотя в ее пользу и теперь говорили два важных аргумента — психологический и правовой.

Поскольку маленький Поль был удивительной копией отца, который покушался на жизнь Элеоноры, ребенок по понятным причинам мог травмировать ее психику, а оно, видимо, так и было, поэтому врачи посоветовали ей временно отдать сына в сиротский дом. Именно временно, на какой-то непродолжительный период, чтобы успокоиться. Разумеется, в интересах самого ребенка. Ведь она не написала в контракте, что отрекается от него пожизненно. Значит, оставила за собой право в любой момент забрать сына домой. Как только врачи нашли бы это возможным.

Такова, вероятно, была бы ее версия в случае повторного суда, и ее снова могли бы оправдать. Но с другой стороны, она оплатила расходы по воспитанию сына вплоть до его совершеннолетия. Авансом внесла все деньги на семнадцать лет вперед. Стало быть, срок был определен достаточно четко. До совершеннолетия — значит, до той поры, когда родители за своих детей юридически уже не отвечают. Иными словами, это было равносильно тому, как если бы от ребенка отреклись пожизненно. Конечно, она могла заявить, что это лишь формальность, стандартные условия контракта. Но зачем было менять имя и фамилию мальчика? И была ли необходимость давать новую фамилию? Это уже злобный умысел, низменное вымещение грехов отца на ребенке.

Короче говоря, при всех оправдывающих Элеонору аргументах пересмотр дела ничего хорошего ей не обещал и люди Папанопулоса, заполучив фотокопии нужных документов, свой бизнес сделали без особого труда. Полмиллиона она заплатила им сразу и по сто тысяч долларов выплачивала ежегодно в течение всех следующих семнадцати лет. При ее финансах такая сумма по суду причиталась бы опекуну Поля — один процент от основного банковского капитала, то есть от десяти миллионов.

Элеонора не обеднела. Ее основной капитал вместе с прибылью от судостроительной фирмы возрастал в год примерно на десять процентов, или на один миллион долларов. Так что шантажисты не зарывались, брали мзду, можно сказать, в рамках закона. Элеонора, однако, не предполагала, какой сюрприз они готовили ей в будущем.

Когда Полю исполнилось восемнадцать лет, она решила, что все ее тяготы кончились. Платить никому она больше не собиралась и угроз никаких не боялась. Отныне все, что каким-то образом касалось сына, для нее умерло. Полю, хотя во время той встречи он ничего не требовал, она сказала, что не даст ему ни цента и вообще пусть проваливает, его рожа действует ей на нервы. Если же он вздумает шантажировать ее оглаской, ему не мешает вспомнить, что все свои материальные обязательства перед ним она выполнила. Да, он воспитывался в сиротском доме, но деньги-то за воспитание платила она. И его учебу в институте сиротский дом до сих пор тоже оплачивал из того фонда, который она создала для него семнадцать лет назад. Кроме того, пусть зарубит себе на носу, что оглаской он все равно ничего не добьется. Они в расчете, и никаких претензий к ней впредь быть не может. А репутация… Что для нее репутация? Собаки, что ли, станут относиться к ней хуже?

Между тем успокоилась она рано. Ей не следовало забывать, что по законодательству Соединенных Штатов Америки всякое уголовное дело считается окончательно закрытым лишь тогда, если с момента преступления прошло не менее двадцати лет. Поэтому обвинения, выдвинутые против нее прокурором Джорденом, по-прежнему оставались в силе. Суд их тогда не принял, так как счел более доказательной линию защиты. Но решение «уда еще не поздно было опротестовать. Это «не поздно» и имел ввиду Глен Перселл — адвокат, диктовавший Джексону анонимное письмо для Поля.

Вильяму они избрали для этой роли в основном из-за его возраста. Он был только немногим старее Поля, и ему, по мнению Глена, было легче найти с ним общий язык.

Если бы Элеонора, встретившись с сыном, понимала, чем все может закончиться, она, наверное, вела бы себя иначе, и тогда вся операция могла провалиться. Но последние восемь лет у нее работал юрисконсультом Рональд Перселл, младший брат Глена, которому она слишком доверяла.

Все было разыграно как по нотам.

Незадолго до появления Поля в Майами Рональд получил письмо от Глена, в котором тот писал, будто ему случайно стало известно, что против хозяйки Рональда готовится какой-то заговор, связанный с молодым человеком из Чикаго по фамилии не то Фридман, не то Файнштейн. Насколько можно судить, речь идет о шантаже публичным скандалом. Якобы этот молодой человек располагает какими-то документами, которые могут скомпрометировать миссис Элеонору в глазах общественности. Вроде бы он перед кем-то похвалялся сорвать за свои бумажки не меньше миллиона. Говорят, документы действительно существуют, но как они к нему попали, трудно представить. По слухам, это восемнадцатилетний парень, выросший в сиротском доме в Чикаго и никогда в Майами не бывавший. Может быть, это какой-то маньяк-шизофреник и для беспокойства нет оснований, но он, Глен, советовал бы Рональду все же предупредить миссис Элеонору. Мало ли что! По крайней мере, сам Рональд должен быть настороже. Ему ведь не хочется, чтобы миссис Элеонора потом упрекнула его в отсутствии бдительности, тем более она к нему так добра…

Читая Элеоноре письмо старшего брата, Рональд, понятно, делал вид, что о Поле он ничего не знает и весь этот разговор о каком-то заговоре для него непостижимая новость. Очевидно, это какая-то ерунда. Глену всегда что-то мерещится. Свихнулся на шантажистах.

Как и рассчитывал Глен, письмо сработало безотказно. Элеонора метала громы и молнии. Бандиты, подлецы, кровососы… Рональд сохранял такт, в душу не лез, не расспрашивал, но успокоить хозяйку считал своим долгом. Какие могут быть документы! Миссис Элеонора живет тихо, мирно, ничем недозволенным не занимается… Нет, право, это всего лишь плод больной фантазии Глена. Она растрогалась, глянула на Рональда повлажневшими, вдруг затосковавшими глазами. К сожалению, этот восемнадцатилетний Фридман или Файнштейн… Она была очень благодарна Глену и жадно, с тем безграничным доверием, которое порождает неожиданная поддержка в минуту опасности, слушала просвещенные наставления Рональда…

Потом они послали письмо Полю, ничего, разумеется, не сказав Элеоноре. Оно тоже осечки не дало. После встречи в Майами уговаривать парня долго не пришлось.

…Шантажировать Элеонору уже не имело смысла. Сейчас, когда Поль достиг совершеннолетия и мог стать полноправным наследником, гораздо выгоднее было помочь ему упрятать мамашу за решетку. Оказать квалифицированную юридическую помощь в обмен, скажем, на акции в судостроительной фирме.

Шансов выиграть судебный процесс у Элеоноры теперь не было. Все прежние аргументы защиты оборачивались против нее — о повторном возбуждении дела ходатайствовал сын, которого она с младенчества обрекла на пожизненное сиротство. Пожизненное, ибо отвергла его и совершеннолетним. Значит, ничего истинно материнского у нее к нему не было и нет. Следовательно, Израэля она убивала хотя и не преднамеренно, но действительно осознанно, вовсе не будучи под влиянием сверхсильного инстинкта матери, который якобы затмил рассудок. Суд же, мотивируя этим обстоятельством оправдательный приговор, был либо подкуплен, либо введен в заблуждение инспирированной кампанией: «Отдайте сиротке маму!»

Конечно, это звучало дико: у матери нет ничего материнского. Поверить подобному утверждению не только трудно, а просто немыслимо. Но важны ведь поступки человека, его поведение.

Как выяснилось, свое более чем странное отношение к сыну Элеонора продемонстрировала еще в родильном доме, едва Поль появился на свет.

Лео — он тогда еще был жив — удалось разыскать в Нью-Йорке врача Генри Спонга, который принимал у нее роды. Вспоминая тот день, старик и теперь, спустя восемнадцать лет, все еще искренне поражался.

Приняв ребенка, здорового, розовенького крикуна, он, как обычно, поздравил роженицу.

— С наследником вас, мамаша! Богатырь, ну, богатырь, фунтов, наверное, пятнадцать!

При этих словах Спонга у нее так исказилось лицо, что стоявшая у ее изголовья медсестра испугалась.

— Вам плохо?

Еще не отдышавшись от только что перенесенных родовых мук, она медленно повела глазами по сторонам и вдруг забилась в истерике:

— Зачем он мне? Зачем? Мне нужна дочь, наследница, дочь нужна! Я больше не смогу, не смогу!

Все, кто был в операционной, от растерянности не знали, что ей сказать. Они надеялись, что в палате, когда ей дадут кормить ребенка, она успокоится сама.

Подпускать малыша к груди Элеонора не пожелала…