Рассеянные мысли [сборник]: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Огастес так и не женился. В его биографии есть таинственная запись, подразумевающая, что у него однажды было такое желание: «В этом году [1864] мне страстно хотелось совершить нечто, что лишило бы меня возможности посвящать все время и внимание моей матери. Поэтому я задушил это желание и надежды, которые с ним связывал». Если я не ошибся в своих предположениях, то объектом его привязанности наверняка стала женщина из хорошей семьи, располагающая определенными средствами. Но, разумеется, Огастес финансово зависел от Мэрайи Хейр, и хотя у меня нет оснований подозревать, что он умалчивает о настоящих причинах, женитьба против воли приемной матери вполне могла стоить ему наследства. В их семье такое случалось. Однако, мне кажется, бурные страсти вообще были не свойственны его натуре. Однажды Огастес сказал мне, что до тридцати пяти лет не имел половых сношений с женщинами. Он отмечал дни, когда таковые случались, крестиками в своем дневнике. Получалось примерно раз в три месяца. А поскольку большинство мужчин склонны прихвастнуть на сей счет, я полагаю, он несколько преувеличил интенсивность своей половой жизни.

Когда Мэрайя Хейр была уже смертельно больна, Огастес сказал ей, что хотел бы написать о ней книгу под названием «Воспоминания тихой жизни». Когда он в первый раз поделился с нею своими замыслами, Мэрайя только посмеялась, но, подумав, заявила, что не станет возражать, если он считает, рассказ о ее скромной особе и о том, как Бог направлял ее на жизненном пути, будет полезен другим. Она отдала ему письма и дневники, которые могли ему пригодиться в работе, и распорядилась относительно остального. Огастес приступил к делу и даже успел прочесть ей несколько первых глав. После ее смерти он почти всю зиму не выходил из дома, пока наконец не поставил последнюю точку. Родственники, особенно семейство Стэнли, ужасно рассердились, когда узнали о его планах, и даже угрожали привлечь Огастеса к суду, если он обнародует письма миссис Стэнли, сестры Мэрайи. Артур Стэнли, который в то время был настоятелем Вестминстерского собора, дошел до того, что попросил Джона Мюррея уговорить издателей отказаться от публикации. Книга вышла из печати, и через три дня после ее появления потребовалось второе издание. «Воспоминания тихой жизни» пользовались огромным успехом как в Англии, так в Соединенных Штатах. Паломники приезжали из Америки, чтобы побывать в тех местах, о которых писал Огастес. Карлейль, которого он встретил за ленчем, сказал ему: «Я не часто плачу и вообще не склонен к сентиментальности, но ваша книга такая трогательная! А то место, где добрый, милый Огастес (муж Мэрайи) косит траву, послужило мне невероятно важным нравственным уроком!»

Мир, который читал два этих пухлых тома со слезами на глазах, давно канул в прошлое. Мне они показались скучными. Там, конечно, содержится много сведений о Лестерах и Хейрах, члены обоих семейств писали друг другу невероятно длинные письма, и можно только восхищаться терпением тех, кто их читал. Благочестивые утешения и наставления, которыми обменивались эти люди по случаю смерти друга или родственника, выглядели такими елейными, что просто невозможно поверить в их искренность. Впрочем, нельзя к одному поколению применять моральные стандарты другого. Бог постоянно занимал их мысли, и в разговорах очень часто возникала тема будущей жизни, но, по немного злорадному замечанию Огастеса, если в юности они всей душой мечтали о наступлении Царства Божьего, то с годами хотели этого все меньше. «Будущее покажет».

После успеха «Воспоминаний тихой жизни» Огастесу стали предлагать написать другие подобные книги, и со временем он опубликовал «Жизнь и переписку баронессы Фрэнсис Бансен», «Историю двух благородных жизней», «Семейство Герни из Ерлхэма» и другие. «История двух благородных жизней» посвящена Луизе, леди Уотерфорд, и Шарлотте, леди Каннинг. Эта книга не утратила интереса для читателя до сих пор, особенно главы, посвященные тому периоду, когда их отец, лорд Стюарт де Ротсей, был послом в Париже с 1815 по 1830 год. Огастес познакомился с леди Уотерфорд, когда собирал материал для «Путеводителя по Дарему и Нортумберленду», и после этого ежегодно посещал ее сначала в Форде, а потом в Хайклиффе. И для него в этом не было ничего особенного. Огастес был желанным гостем во многих аристократических поместьях и мог рассчитывать на гостеприимство почти в каждом богатом загородном доме. Он переезжал из замка в замок, из парка в парк, из усадьбы в усадьбу. Он не подходил под определение «настоящего мужчины»: не умел играть в спортивные игры, ни разу в жизни не брал в руки карт, не охотился и не рыбачил, но у него было несколько друзей-мужчин из числа оксфордских соучеников и несколько других, религиозным взглядам которых он симпатизировал. Однако лучше всего Огастес сходился со старшим поколением. Им нравился его неподдельный интерес к их внушительным особнякам и тому, что там есть. Иногда, правда, случалось, что его энтузиазм подвергался суровым испытаниям. Когда он гостил в Порт-Элиоте, хозяин встретил его на станции и совершенно измучил, непременно желая продемонстрировать каждую картину в доме и каждую дорожку в парке. «Невозможно показать все сразу, но лорд Элиот, видимо, об этом не догадывается», — язвительно заметил в своем дневнике Огастес.

Общаться с дамами Огастесу было проще и приятнее. Им было интересно ходить с ним на этюды, а кроме того им льстил его интерес к местным достопримечательностям, и они охотно брали его с собой, чтобы посмотреть соседний замок, красивую церковь или романтичные руины. В ту пору, задолго до изобретения радио или граммофонов, джентльмены возвращались к вечеру домой после дневных развлечений, а дамы после чая удалялись отдохнуть и переодеться к обеду. В это время Огастес шел в свою комнату писать дневник. Время между обедом и сном отводилось музыке и разговорам. Огастес показывал обществу свои этюды, а его спутники показывали ему свои. У него был талант рассказчика. Он открыл в себе это дарование, еще когда мальчишкой учился в школе в Хэрроу, и уже тогда начал коллекционировать занимательные истории. Он записывал их в дневник. Большую их часть составляли истории про привидения: ведь почти в каждом доме из тех, что он посещал, обитал призрак, который либо являлся испуганному гостю, ночевавшему в «нехорошей» комнате, либо предсказывал смерть кого-нибудь из членов семьи. В поведении призраков прослеживалось некое однообразие, но Огастес рассказывал мастерски, и, когда его спрашивали, верит ли он сам в привидения, отвечал, что у него нет никаких сомнений в их существовании. От этих слов у слушателей пробегал легкий мороз по коже. Впрочем, историями о привидениях его репертуар ни в коем случае не исчерпывался. Он также мог развлекать публику рассказами о телепатии, ясновидении и предсказании будущего и знал множество душераздирающих подробностей из жизни итальянской и испанской аристократии. За этот дар его ценили больше всего, и он прилагал немалые усилия, чтобы довести свой «номер» до совершенства. Огастес рассказывал, что за все время пребывания в замке Раби ему ни разу не удалось незаметно выйти из гостиной после чая. Едва он поднимался к себе, как тут же раздавался стук в дверь, и слуга объявлял ему: «Его светлость просит вас спуститься вниз». «И все из-за их ненасытной любви к рассказам о привидениях,» — добавлял он. Огастес стал так знаменит, что в Голландском доме даже устроили вечеринку с тем, чтобы он мог рассказать принцессе Луизе страшные истории, «которые она милостиво пожелала выслушать».

Хозяева домов, где он гостил, как правило, были людьми возвышенного склада, и разговор часто касался религиозных предметов. Тут Огастес, который с самого детства привык к подобным беседам, чувствовал себя как рыба в воде. Правда, иногда хозяева излишне, с его точки зрения, усердствовали в своем религиозном рвении. Так, например, когда он гостил у Джорджа Лиддела, воскресенье показалось ему «тяжелым». День начинался с похода в церковь и продолжался чтением молитв и проповедей. Даже по будням, после утренних молитв, никому не дозволялось выйти из дома, пока не прочитаны псалмы и поучение дня.

С литераторами Огастес общался мало, и, я полагаю, они интересовали его лишь потому, что о таком знакомстве можно было рассказать за обедом или ужином. В одном из путешествий Мэрайя представила его Вордсворту, который «превосходно» прочел ему несколько своих стихотворений. Огастес сказал, что поэт говорил в основном о себе и своем творчестве, и «у меня сложилось впечатление, что он не то чтобы тщеславный, но самовлюбленный». Различие здесь очень тонкое, и я полагаю, Огастес имел в виду, что Вордсворт ставил себя очень высоко, совершенно не беспокоясь о том, что о нем думают другие. Мы терпимее относимся к тщеславию, чем к самовлюбленности, поскольку тщеславный человек интересуется нашим мнением о нем и тем самым льстит нашему самомнению, а самовлюбленный — нет, и тем самым его ранит.

Миссис Гревилл познакомила Огастеса с Теннисоном. «Теннисон выглядел старше, чем я ожидал, и потому его неряшливый вид не имел особого значения. Он казался неуклюжим и неотесанным, и во всем его облике не было ничего поэтического; складывалось впечатление, что его интересует лишь суровая проза жизни». Теннисон выразил желание послушать знаменитые истории, но оказался «чрезвычайно плохим слушателем и постоянно перебивал меня своими вопросами». «В целом же, — замечает Огастес, — взбалмошный поэт произвел на меня скорее благоприятное впечатление. Когда тебя окружает такое море лести, трудно не сделаться эгоистом…»

А вот мистер Браунинг, с которым Огастес встречался у леди Каслтоун, благоприятного впечатления на него не произвел, хотя он, как мне кажется, с одобрением цитировал реплику Локхарта: «Я люблю Роберта всей душой, потому что он совсем не похож на писаку». Когда Огастес был еще ребенком, Карлейль гостил в доме священника в Хёрстмонсо, где пришелся «не ко двору». Потом какое-то время они периодически встречались в Лондоне. Как-то раз Огастес, сопровождая леди Эшбертон, зашел с ней вместе к мудрецу из Челси. «Он жаловался на здоровье, вертясь и ерзая в кресле, и под конец сказал, что худшее наказание дьяволу — заставить его вечно жить с таким желудком, как у самого Карлейля». В другой раз, у леди Эшбертон, Карлейль говорил не умолкая; он погружался в такие глубины сравнений, где слушателям невозможно было за ним уследить, и при этом довольно часто терял почву под ногами. С Оскаром Уайльдом Огастес встречался у мадам де Квайн. Он явно хотел потрясти хозяйку, но она сама ошеломила его, негромко сказав: «Бедненький, глупенький юноша! Как вы можете нести такой вздор!» Кто-то из его друзей рассказывал, что они вместе гостили в одном загородном доме, и однажды Уайльд спустился к завтраку очень бледный. «Вы не заболели, мистер Уайльд?» — вежливо поинтересовался кто-то из присутствующих. «Нет, я не болен, просто устал, — ответил он. — Вчера я подобрал в лесу примулу. Бедняжке было так плохо, что я глаз не сомкнул, ухаживая за ней всю ночь».

Вот, собственно, и все, что можно сказать про связи Огастеса с литературным миром. Когда он был совсем еще молодым человеком, на него произвел сильное впечатление спикер палаты общин Деннисон (они вместе гостили в замке Уинтон), поскольку тот обладал «неисчерпаемым запасом тем для легкой светской болтовни». Огастес имел возможность убедиться, какое это полезное свойство. Я не знаю, предпринимал ли он какие-либо усилия, чтобы добиться подобного совершенства, но, по моим воспоминаниям, он овладел этим искусством в полной мере. Когда Огастес бывал в Лондоне, его почти каждый вечер приглашали на обед, и, надо сказать, что за свои деньги люди получали весьма качественный продукт. Он умел слушать так же хорошо, как и говорить. Один рассказанный им случай дает представление о том, какие беседы пользовались в те времена популярностью. Роджерс, поэт и банкир, был прекрасным рассказчиком, и некий молодой человек по имени Монктон Милнз составлял ему достойную конкуренцию на этом поприще. Если Милнзу случалось завладеть вниманием аудитории, Роджерс уныло смотрел на него и произносил: «Желаете поразглагольствовать?» Затем, повернувшись к остальным, добавлял: «Где моя шляпа? Я ухожу. Развлекать общество будет мистер Милнз». Позднее Огастес познакомился с дерзким молодым человеком, который к тому времени уже стал лордом Хотоном, и искренне к нему привязался, несмотря на «его невероятное тщеславие». Однако он жаловался, что у лорда Хотона часто собирается «весьма разношерстное общество». Действительно, однажды лорд Хотон пригласил Огастеса на прием, где «не было никого, кроме литераторов. Компания подобралась довольно странная: романисты — Блэк, Йейтс и Джеймс; поэты — сэр Френсис Дойл и Суинберн; экзотическая поэтесса — Вайолет Фей (миссис Синглтон), вся увешанная бриллиантами; Маллок, неожиданно ставший литературным львом после выхода его памфлета под названием „Новая республика“, и миссис Джулия Вард Хоув с дочерью». Обычно Огастес вращался в совсем другом обществе.

Лорд Хотон мог сколько угодно рассказывать свои истории и развлекать гостей светской беседой. У Огастеса хватало ума не соперничать с ним. Но к людям, не имевшим большого веса в обществе и тем не менее пытавшимся привлечь к себе внимание собравшихся за столом, он был не столь снисходителен. Абрахама Хейварда, которого Огастес, к своему неудовольствию, часто встречал в свете, он охарактеризовал двумя убийственными замечаниями: «Поскольку мистера Хейварда постоянно приглашали те, кто боялся его остроумия, он неизменно мог рассчитывать на внимание публики, и, в целом, послушать его стоило», однако ни одно из высказываний этого человека не заслужило записи Огастеса. В другом замечании Огастес говорит, что Хейвард, «работавший в ранней юности помощником скромного провинциального поверенного, всегда считал наивысшим благом возможность вращаться в аристократических кругах. Став литератором, Хейвард воплотил свою мечту: как правило, он был блестяще остроумен и прекрасно осведомлен, невероятно насмешлив и очень груб».

IV

Самым большим достижением в светской жизни Огастеса стало событие, связанное с его работой над воспоминаниями баронессы Бунзен. Когда книга была уже почти закончена, он отправился в Германию, чтобы встретиться с ее двумя незамужними дочерьми, и по дороге остановился у вдовствующей княгини Вид — близкой подруги баронессы. Там он познакомился с сестрой княгини, королевой Швеции, которая сказала, что считает его своим другом, поскольку «Воспоминания тихой жизни» служили ей поддержкой в минуты душевных испытаний, и она никогда не отправлялась в путешествие, не захватив с собой этой книги. В следующую зиму королева собиралась послать наследного принца в Рим, чтобы он «получше узнал жизнь», и выразила желание, чтобы Огастес тоже туда поехал. Она пригласила его погостить у нее в Швеции, и он не стал откладывать визит в долгий ящик. Огастес произвел приятное впечатление на короля, и тот согласился, чтобы он стал для принца гидом и наставником на время его пребывания в Вечном городе. Королева уговаривала английского друга сеять в юную душу семена добра, а король обсуждал, какие места принцу следует посетить и с какими людьми познакомиться. В соответствии с их желанием Огастес провел следующую зиму в Риме. Он встречался с принцем два раза в день и показывал ему все необходимые достопримечательности. Огастес также позаботился, чтобы принца представили всем, кому следует. Он знакомил принца с английской литературой и устраивал экскурсии, на которых присутствовали не только его высочество и барон Холтерманн, гофмейстер дворца, но и избранная публика. В конце зимы Огастес писал: «Оглядываясь назад, я нисколько не жалею, что поехал. Принц оставляет Рим совсем другим человеком: возмужавшим и повзрослевшим. Его высочество значительно улучшил свой английский и французский (которого раньше не знал), и теперь перед ним открылись двери в общество, прежде ему недоступное».

В мае принц со свитой прибыл в Лондон и остановился в «Кларидже». Огастес показал ему Королевскую Академию художеств, Национальную галерею, Тауэр, а также сопровождал принца в Оксфорд, где ему присвоили почетное звание. В том сезоне он побывал на множестве приемов, где присутствовали особы королевской крови (английской и немецкой), герцоги и герцогини, а также все без исключения хоть сколько-нибудь значимые персонажи. На балу у леди Солсбери Огастес представил принцу такое множество своих родственников, что тот был потрясен. Он даже сказал, что самое сильное впечатление от Англии — это то, сколько у мистера Хейра кузенов и кузин.

Годы шли. Огастес продолжал путешествовать, посещать приемы и обедать в ресторанах. Время, когда визиты в загородные усадьбы длились неделями или даже месяцами, давно кануло в прошлое. Теперь стало принято приглашать гостей на выходные. Огастес редко принимал такие предложения, поскольку воскресенья он предпочитал проводить в Лондоне. Обычно он шел в церковь послушать какого-нибудь модного проповедника, а потом, после прогулки в Гайд-парке, — к кому-нибудь обедать. Воскресные обеды, тогда еще не совсем загубленные привычкой уезжать из города на выходные, были довольно популярны. Наибольшей известностью пользовались приемы, которые устраивала леди Дороти Невилл, и Огастес часто их посещал. Затем наступало время идти на чай, где кто-нибудь обязательно приглашал его на ужин.

Но даже герцоги и герцогини смертны. Наступает день, когда хозяйки больших замков уступают свое место невесткам и либо переселяются в небольшие усадьбы неподалеку, либо уезжают в Бат или Борнмут. Огастес стал все больше времени проводить в Холмхерсте и в Лондон наезжал лишь по случаю какой-нибудь шикарной свадьбы или важных похорон. Теперь его окружали люди не столь высокого круга. Среди его гостей почти никогда не было американцев или евреев. В молодости он считал американцев, которых встречал во время своих путешествий, вульгарными, но с возрастом стал терпимее, и когда мистер Астор приобрел Клайвден и пригласил Огастеса погостить, нашел его человеком скромным и доброжелательным. Деньги приобретали все большую власть. Раньше, когда обладатель титула женился на дочери богатого промышленника, Огастес упоминал об этом как бы вскользь и почти с удивлением отмечал в дневнике, что новая графиня держалась как настоящая леди. Теперь не только младшие сыновья, но и обладатели громких титулов не считали зазорным жениться на девушках из еврейских семей.

Потом наступили девяностые. Огастесу они не понравились. Ему было почти шестьдесят, многие из его друзей уже умерли. Темп жизни вырос. Новое поколение развлекалось по-другому. Исчезли дамы с художественными наклонностями, которых он водил на этюды в «грязно-живописную больницу Святого Варфоломея»; вымерли аристократки — любительницы вести душеспасительные беседы на религиозные темы, не стало восторженной публики, готовой весь вечер напролет любоваться его рисунками, и больше никто не просил его рассказывать свои знаменитые рассказы. Разговоров тоже не стало. Ужины стали столь поздними и долгими, что общение иссякло. Прошло то время, когда блестящий рассказчик разглагольствовал, а общество восхищенно внимало. Сейчас все хотели говорить и никто не хотел слушать. Вероятно, Огастес прискучил публике, и такие дни, когда никто не приглашал его на ужин, случались уже чаще, чем раз в год. Он легко сходился с людьми и в то время, когда я с ним познакомился, сохранил немало преданных друзей, однако они говорили о нем, как бы пожимая плечами, тепло, но с чуть извиняющейся улыбкой. Его стали считать чудаком.

К этому месту читатель, вероятно, уже заподозрил в Огастесе сноба. Такое подозрение вполне обоснованно. Но прежде чем его обсуждать, я должен отметить, что со временем это слово немного изменило свое значение. Когда Огастес был молод, джентльмены носили помочи не только на верховых прогулках, а всегда; появиться без них в обществе считалось неприличным (точно также во времена моей юности считалось дурным тоном носить коричневые ботинки в Лондоне). Я полагаю, когда Огастес писал свои дневники, слово «снобизм» было синонимом вульгарности и пошлости. Свое нынешнее значение это слово приобрело благодаря мистеру Теккерею. Конечно, Огастес был снобом. Но здесь, я как Тома Диафуарус из «Мнимого больного» скажу: «Distinquo, сударыня».[1] Оксфордский словарь определяет слово «сноб», как «человек, скрупулезно следующий манерам и вкусам высшего света; ищущий дружбы тех, кто богаче и влиятельней его; претендующий на принадлежность к элите». Тут надо заметить, что Огастес никогда не претендовал на принадлежность к элите, ему и в голову не приходило, что он — не элита. Не распознать в нем представителя высшего класса — было в его глазах признаком совершенного невежества. Нельзя сказать, что он искал дружбы тех, кто богаче и влиятельней. Его дед был мистер Хейр-Нейлор из Хёрстмонсо, и среди родственников, пусть даже очень дальних, было по крайней мере три графа. Он всегда вращался в высших кругах общества, именно для них он написал одну из своих самых успешных книг — «Историю двух благородных жизней», и никого не ставил выше себя. В отличие от Абрахама Хейварда, пробившегося в эти круги с помощью интеллекта или остроумия, Огастес принадлежал к ним от рождения. И тем не менее многие считали его ужасным снобом.

Однажды, когда мы уже были с ним знакомы несколько лет, мне случилось присутствовать на вечеринке, где зашел разговор об этой его черте, причем не с осуждением, а с веселой снисходительностью. В то время считалось, что если вас пригласили на ужин, то примерно через неделю следует нанести хозяйке визит вежливости, и хотя вы в душе надеетесь не застать ее дома, необходимо зайти и поинтересоваться. Случалось, что, когда дворецкий открывал мне дверь, я от волнения забывал имя дамы, к которой шел. Рассказав об этом, я добавил, что, когда я поведал Огастесу о моем смущении, он ответил: «Когда со мной такое случается, я просто интересуюсь: „Ее светлость дома?“», и никто ни о чем не догадывается. Все рассмеялись и сказали: «Ах, в этом весь Огастес»! Я даже немного растерялся, когда спустя двадцать лет прочел эту свою байку в его мемуарах: ведь в ней не было ни слова правды, я придумал ее экспромтом, чтобы повеселить компанию. Но то, что Огастес ее запомнил, само по себе служит ему достаточно точной характеристикой. Я написал об этом отчасти потому, что хотел воздать должное его памяти.

Было бы непростительно с моей стороны, если бы я вздумал потешаться над Огастесом — ведь он был очень добр ко мне. Он проявлял участие к моей писательской карьере. «Писать имеет смысл только о самых низах и верхах общества, — говорил он мне. — Жизнь среднего класса никому не интересна». Он не мог даже предположить, что в скором времени акции аристократии упадут так низко, что ни один уважающий себя писатель не решится вывести в своем романе человека, принадлежащего к высшему обществу, кроме как в качестве комического персонажа. Огастес полагал, что, узнав за время учебы в медицинской школе больницы Святого Фомы все, что нужно знать про жизнь бедняков, я должен теперь изучить манеры и привычки аристократии и сельского дворянства. С этой целью он брал меня с собой в гости к своим старым приятелям и, убедившись, что я произвел благоприятное впечатление, просил их приглашать меня на свои рауты. Я не стал отказываться от возможности взглянуть на совершенно новый для меня круг. К тому времени Огастес уже утратил связь с высшим светом, и мир, в котором я оказался, был миром поместного дворянства — немолодых людей, живших в неброской, несколько даже унылой роскоши. Я не делал чести Огастесу, и если они продолжали приглашать меня, то скорее ради него, чем ради меня. Как большинство молодых людей тогда и сейчас, я считал, что моя молодость — вполне достаточный вклад во всеобщее веселье. Тогда я еще не знал, что если ты идешь на вечеринку, то обязан приложить все усилия для ее успеха. В силу природной застенчивости я молчал, даже когда мне было что сказать. Но я внимательно смотрел и слушал. И кое-что из усвоенных там уроков мне впоследствии пригодилось. Однажды мне довелось побывать на большом, на двадцать четыре персоны, приеме на Портленд-плейс. Разумеется, мужчины были во фраках, а женщины — в шелковых платьях с длинными шлейфами, все увешаны бриллиантами. Под руку с дамой, за которой меня попросили «поухаживать», я вместе со всеми спустился по лестнице в столовую. Стол сверкал хрусталем, старинным серебром и оранжерейными цветами. Обед был долгим и тщательно продуманным. Наконец дамы, поймав взгляд хозяйки, удалились в гостиную, оставив мужчин пить кофе и ликеры, курить и обсуждать вопросы государственной важности. Я сидел рядом с пожилым джентльменом, про которого мне было известно, что это герцог Аберкорн. Он спросил, как меня зовут и, когда я ответил, сказал:

— Мне вас характеризовали как очень толкового молодого человека.

Я скромно, как полагается, ответил, и он вынул из кармана большой портсигар.

— Любите сигары? — спросил он меня, открывая моему взгляду ровный ряд крупных «гаван».

— Очень, — ответил я.

Я не решился сказать, что мне они не по карману, и я курю их, лишь когда меня угощают.

— Я тоже, — сообщил он. — Поэтому, когда я иду на обед к вдовствующей даме, я всегда беру из дома свои. И вам советую.

Герцог внимательно осмотрел содержимое портсигара, выбрал одну, поднес ее к уху, слегка нажал, чтобы удостовериться в ее безупречности, а потом захлопнул портсигар и положил обратно в карман. Он дал мне хороший совет, и с тех пор, как у меня появилась такая возможность, я всегда им пользуюсь.

Огастес, при всей его снисходительности, все-таки делал мне замечания, когда считал необходимым. Однажды во вторник, после того, как я провел выходные у Огастеса, мне пришло от него письмо, написанное, очевидно, сразу после моего отъезда. «Мой дорогой Вилли, — гласило оно. — Вчера, вернувшись с прогулки, вы сказали, что вас мучит жажда, и попросили чего-нибудь, чтобы промочить горло. Я никогда прежде не слышал от вас подобной вульгарности. Джентльмен никогда не попросит „промочить горло“, он может только попросить „что-нибудь выпить“. Искренне любящий вас Огастес».

Бедный Огастес! Будь он жив, он, наверное, решил бы, что весь англоговорящий мир погрузился в пучину вульгарности.

В другой раз я сказал ему, что ездил куда-то на автобусе, и он сухо заметил: «Я предпочитаю именовать упомянутый вами вид транспорта омнибусом», и, когда я стал протестовать, говоря, что он же не называет кеб кабриолетом, возразил: «Это только потому, что люди сегодня стали очень невежественны и могут меня неправильно понять». Огастес был убежден, что со времен его юности манеры людей сильно испортились. Молодые люди не знают, как вести себя в приличном обществе, и неудивительно — ведь не осталось никого, кто бы мог их научить. В связи с этим он любил рассказывать историю о Каролине, герцогине Кливленд. Она снимала Остерли-парк и принимала множество гостей. Будучи хромой, она передвигалась, опираясь на трость черного дерева. Однажды, когда вся публика сидела в гостиной, герцогиня поднялась с места. Некий молодой человек, полагая, что она хочет позвонить в звонок, вскочил на ноги и сам позвонил за нее. Герцогиня так ужасно рассердилась, что стукнула его палкой по голове. «Сэр, ваша назойливость не имеет ничего общего с вежливостью», — воскликнула она. «И была совершенно права», — заметил Огастес, а затем с благоговейным трепетом добавил: «Ведь вполне возможно, она намеревалась удалиться в ватерклозет». Его приглушенный тон как бы намекал, что даже герцогини отправляют естественные надобности. «Она была настоящая аристократка, — продолжил он. — Теперь уже ни одна дама себе не позволит, стоя, как она, на Бонд-стрит, хлестать лакея по щекам». На него нахлынули ностальгические воспоминания о его собственной бабке, жене преподобного Освальда Лестера, которая частенько раздавала горничным оплеухи. Да, в доброе старое время слуги понимали, что в случае чего им грозит хорошая порка.

[1] Я различаю (лат.). — Здесь и далее примеч. пер.