Рассеянные мысли [сборник]: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Раз в год Мэрайя навещала родителей в Стоуке и брала с собой Огастеса. Они путешествовали в собственной карете и ночевали в гостиницах, а когда построили железную дорогу, продолжали ездить в карете, только поставленной на платформу. Когда наконец они стали пользоваться обычными вагонами, то сходили с поезда за несколько остановок до Лондона и пересаживались в дилижанс, поскольку миссис Хейр не могла опуститься до такого неприличия, как въехать в Лондон в железнодорожном вагоне.

Миссис Лестер, мачеха Мэрайи, была строга, но добра к Огастесу. Дома его сразу наказывали за малейший шум, но в Стоуке миссис Лестер говорила: «Не обращай внимания, Мэрайя. Ребенок просто играет». Она хорошо понимала обязанности жены священника. Миссис Лестер преподавала в деревенской школе, и когда ей нужно было наказать ученика, она брала со стола книгу и со словами: «Я не собираюсь отбивать себе руки», громко шлепала безобразника по уху. А потом добавляла: «А теперь по второму уху, чтобы никому не было обидно», и снова пускала в ход книгу. По воскресеньям помощники священника приходили к нему на ленч, но считалось, что за столом они должны помалкивать, и если кому-нибудь из них случалось вставить реплику, тот тут же получал выговор. Подкрепившись холодной бараниной, каждый должен был отчитаться перед миссис Лестер, что он сделал за прошедшую неделю, и, если миссис Лестер оставалась недовольна, провинившийся получал сильнейшую нахлобучку. Все они заходили в дом через заднюю дверь, за исключением мистера Эгертона, которому дозволялось заходить через парадный вход, поскольку он был человеком благородного происхождения. Когда Огастес рассказал мне эту историю, я, по молодости лет, сильно возмутился.

— Не будьте таким наивным, — ответил он. — Мистер Эгертон был племянником лорда Бриджуотера. А остальные — просто никто. Было бы нахальством с их стороны звонить в парадную дверь.

— Вы хотите сказать, что, если им случалось подойти к дому священника одновременно, то один шел к парадной двери, а другой — к заднему крыльцу?

— Ну, разумеется.

— Мне кажется, это не слишком хорошо характеризует мистера Эгертона.

— Вам так только кажется, — съязвил Огастес. — Настоящий джентльмен знает свое место и занимает его без раздумий и колебаний.

С горничными миссис Лестер обходилась также строго, как с помощниками священника. За малейшую провинность они получали от нее оплеухи, но в те времена прислуге не приходило в голову возмущаться. Раз в три месяца в доме устраивали большую стирку, и, по установленному в доме распорядку, она начиналась в час ночи. Камеристки, отвечавшие за чистоту вещей из тонкого муслина, в три часа ночи уже обычно стояли у тазиков с горячей водой. Если кто-нибудь из них опаздывал, экономка докладывала миссис Лестер, и та устраивала им нагоняй. Но время от времени миссис Лестер позволяла себе маленькие слабости. Мэрайя Хейр считала, что читать беллетристику по вечерам — грех, и поэтому читала родителям вслух «Жизнеописания английских королев» мисс Стрикленд. В то время выходили ежемесячные выпуски «Пиквикского клуба», и миссис Лестер их покупала. Поставив на страже горничную, она прочитывала очередные главы за закрытыми дверьми своей гардеробной, а закончив, рвала журнал на мелкие кусочки и выкидывала в корзину для бумаг.

Когда Огастесу исполнилось девять, миссис Хейр, по настоянию мисс Морис, отдала его в подготовительную школу, а во время летних каникул, после обычного визита в Стоук, они отправились в путешествие по Озерному краю. Их сопровождал дядя Джулиус, и Мэрайя, желая дать Эстер Морис возможность отдохнуть после напряженной работы в Ридинге, пригласила ее составить им компанию в путешествии. Но доброта дорого ей стоила. Джулиус Хейр сделал Эстер Морис предложение, и та его приняла. Мэрайя Хейр горько плакала, когда узнала о помолвке. Эстер тоже проливала слезы, и Джулиус целыми днями «вздыхал и всхлипывал». С тех пор как Мэрайя овдовела, Джулиус был всегда рядом. Он каждый вечер, в шесть часов, приходил в «Лайм» на ужин и в восемь уходил домой, а днем сама она часто заезжала в дом священника. Джулиус «советовался с ней по всем вопросам и, если в какой-то день они не виделись, считал день, прожитым зря». Поскольку молитвенник и законы Англии запрещали Мэрайе испытывать к нему более теплые чувства, ее привязанность оставалась исключительно сестринской, но с радостью встретить известие, что другая женщина, ее протеже, станет хозяйкой в доме священника в Хёрстмонсо, было выше человеческих сил. Впрочем, хотя такая перспектива была неприятна сама по себе, у Мэрайи имелись гораздо более серьезные возражения против этого брака. Конечно, мистер Морис ученый и лицо духовного звания, однако его отец не был джентльменом, и манеры мисс Морис, при всем ее великодушии и порядочности, несколько отличались от тех, что приняты в их кругу. Мисс Морис — не леди. Возможно, Мартин Стоу тоже не принадлежал к аристократии, но покойный Огастес, ее дорогой супруг, первый признавал его выдающиеся достоинства и возвышенность натуры. Она любила Мартина Стоу и все же смирилась, когда отец сказал, что он для нее неподходящая партия.

Свадьба состоялась. Миссис Джулиус Хейр (для Огастеса она теперь стала тетей Эстер) была женщиной глубоко религиозной и при этом властной и суровой. Всякое удовольствие она считала грехом и, если чувствовала, что привязанность к кому-либо уводит ее с тернистого пути самопожертвования, вырывала эту привязанность из сердца. С бедняками, безропотно подчинявшимися ее диктату, она была добра и милосердна, а мужу ни в чем не перечила, поскольку здесь ее собственные правила предписывали такое же беспрекословное повиновение, какого она сама требовала от других. Для пользы его души она решила учить маленького Огастеса смирению. Поскольку Эстер не хотела, чтобы их брак менял что-либо в привычках двух семейств, а раньше Джулиус каждый вечер обедал в «Лайме», она настояла, чтобы Огастес и Мэрайя каждый вечер обедали в доме священника. Зимой им было трудно возвращаться домой, и они часто оставались на ночь. Огастес рос болезненным ребенком и очень страдал от обморожений: на руках и на ногах у него постоянно открывались большие раны. Тетя Эстер укладывала его спать в сырой комнате, где не было никакой мебели, кроме деревянных козлов, накрытых сосновыми досками, а сверху — соломенный тюфяк и одно-единственное одеяло. Слугам запрещали приносить мальчику горячую воду, и по утрам ему приходилось разбивать лед в кувшине с помощью медного подсвечника или, если подсвечник забирали, голыми руками. Поскольку его тошнило от запаха кислой капусты, то для укрепления морального духа ему только ее и давали. В воскресенье Огастес получал передышку. В этот день Мэрайя Хейр, как положено христианке, не ходила в гости, но тетя Эстер, боясь, что она избалует ребенка, убедила ее между службами запирать его в помещении для молитвенных собраний, оставив ему на обед один только сандвич. У мальчика была кошка, которую он очень любил. Когда тетя Эстер об этом узнала, она потребовала, чтобы кошку отдали ей. Огастес плакал, но Мэрайя Хейр сказала, что надо учиться жертвовать своими удовольствиями ради счастья других людей. Со слезами на глазах он отнес свою любимицу в дом священника, и тетя Эстер ее удавила.

Трудно понять, почему эта благочестивая, набожная женщина так жестоко обращалась с двенадцатилетним мальчишкой. Боюсь, что, кроме желания наставить его на путь добродетели и самопожертвования, ею двигало бессознательное стремление преподать любящей приемной матери необходимый урок Мэрайя Хейр была очень добра к Эстер Морис, но при этом постоянно давала ей понять, что между Эстер Морис, пусть даже образованной и высоконравственной молодой женщиной, и Мэрайей Лестер из Тофта, вдовой Хейра из Хёрстмонсо, существует огромная пропасть. Вполне вероятно, что Эстер Морис, как и служившая гувернанткой Шарлотта Бронте, видела пренебрежение там, где не было ничего, кроме самых лучших намерений, но множество различных мелочей говорили ей, что Мэрайя прекрасно осознает зависимость ее положения. И, возможно, став миссис Джулиус Хейр, она решила, что страдания ее дорогой Мэрайе только на пользу. И та страдала. Но свалившиеся на мальчика несчастья она расценивала как тяжелое испытание, которое надо сносить терпеливо и твердо.

Я должен пропустить последующие несколько лет из жизни Огастеса. После подготовительной школы его отправили в Харроу, однако из-за болезни он там проучился только год, а потом, до Оксфорда, занимался дома с учителями. В 1857 году он окончил университет и приступил к главному делу своей жизни: начал рисовать акварели, путешествовать по интересным местам и общаться в высшем обществе. Огастес сделал свой первый рисунок с натуры, когда ему было всего семь. Мэрайя Хейр хорошо рисовала и, поскольку считала это увлечение безобидным, взялась развивать способности мальчика и научила его многим полезным вещам. Она внимательно разглядывала рисунок, затем спрашивала:

— А что означает эта линия?

— Не знаю, мне казалось, что так красивее.

— Никогда не рисуй того, чего не понимаешь.

Совет был разумный. Поскольку Мэрайя Хейр недолюбливала цвет, Огастесу не позволяли рисовать ничем, кроме карандаша и сепии, и, только когда он стал взрослым, ему разрешили пользоваться акварельными красками. Он сделал бессчетное количество набросков. Лучшие из них, в красивых рамах, украшали стены в Хёрстмонсо, ими были заполнены бесчисленные альбомы. За давностью лет я не могу судить об их достоинствах. Мэрайя Хейр показывала часть его рисунков Рескину, который, внимательно изучив их, указал на один, как наименее скверный. Поскольку Огастес тонко чувствовал красоту, я подозреваю, что знаменитый критик был излишне суров. Рисовал он в стиле, характерном для середины девятнадцатого века, и если эти наброски до сих пор сохранились, в них можно найти определенное очарование, свойственное тому периоду.

III

В четырнадцать лет, живя у своего учителя в Линкомбе, Огастес уже был неутомимым охотником за достопримечательностями. Он мог пройти двадцать пять миль в день только для того, чтобы посмотреть старинный дом или красивую церковь. Боясь, что мальчик заблудится, миссис Хейр посылала его к учителю лишь с пятью шиллингами в кармане, и поэтому Огастес отправлялся на экскурсии, не имея в кармане даже пенни, чтобы купить кусок хлеба. Случалось, от голода он падал в обморок прямо на обочине и с радостью принимал пищу от «простых рабочих людей», которых встречал по дороге. Но гораздо больше, чем осматривать достопримечательности или рисовать живописные пейзажи, ему хотелось быть принятым в высшем обществе. Для этого у него имелись определенные предпосылки. Через родителей Огастес был связан родственными узами со многими семьями помещиков и землевладельцев, и еще с несколькими — через приемную мать. Каким бы отдаленным ни было это родство, он считал всех членов этих семейств своими кузенами.

Несколько лет подряд Мэрайя Хейр жаловалась на здоровье, и доктора посоветовали ей сменить климат на более мягкий. Она уже несколько раз брала Огастеса в короткие поездки на континент, но после того, как он закончил Оксфорд, было решено отправиться в долгое совместное путешествие. Чтобы не отказываться от привычного комфорта, они взяли с собой горничную миссис Хейр и камердинера. Джулиус Хейр умер двумя годами раньше к большому огорчению родственников и радости прихожан; на время отъезда Мэрайя сдала «Лайм» в аренду его вдове. Они путешествовали по Швейцарии и Италии, посетив по пути множество интересных мест и сделав бесконечное число зарисовок. Разумеется, ехали в своей карете, в которой было достаточно места для книг, и за время путешествия прочли всего Арнольда, Гиббона, Ранке и Милмана. Мне это представляется огромным достижением. Прибыв в Рим, они сняли квартиру на Пьяца дель Пополо. Отец Огастеса умер за несколько лет до того и его вдова, которую Огастес называл итальянской мамой, жила в Риме со своей дочерью Эсмеральдой. Из двух других сыновей, Фрэнсиса и Роберта, старших братьев Огастеса, один служил в лейб-гвардии, а другой — в первом драгунском полку. Поскольку он их почти не знал и не был к ним сильно привязан, мне известно лишь, что они, как и их отец, жили на широкую ногу, обладая еще меньшими средствами, и умерли в нищете. Фрэнсис вызвал гнев семьи тем, что женился на женщине, «с которой был давно знаком». Под этим, как я понимаю, Огастес подразумевал, что она была его любовницей. В своей автобиографии он отпустил по ее поводу замечание: «Женщина, с которой Фрэнсис Хейр так недолго прожил в браке, сразу после его смерти исчезла, растворившись в хаосе».

До тех пор Огастес почти не знал своей настоящей матери, и она тоже не особо им интересовалась. Теперь они познакомились поближе. Она вместе с дочерью вращалась в высших кругах римского общества, и иногда, когда Мэрайя соглашалась отпустить Огастеса, они брали его с собой. Благодаря им он познакомился с представителями самых известных аристократических семейств. Однако часто случалось, что приемная мать требовала его присутствия как раз тогда, когда у него была назначена встреча с итальянской мамой. Судя по всему, эта святая женщина была не лишена такой маленькой слабости, как ревность.

Мэрайя Хейр и Огастес прожили за границей восемнадцать месяцев и оставались бы там и дольше, если бы миссис Хейр не заподозрила, что ее приемный сын склоняется к католицизму. Хотя он был болен и доктора уверяли ее, что он может не пережить суровой английской зимы, она настаивала на возвращении в твердыню протестантизма. Опасность, грозившая его душе, казалась ей страшнее опасностей телесных. Она заметила, с каким удовольствием Огастес разглядывает кардиналов в красных сутанах, едущих в открытых экипажах, как ему нравится пышность церковной службы и великолепие Вечного города, где папа римский по-прежнему полновластный владыка. Мэрайя хорошо знала Огастеса и боялась его непостоянства. Однажды она сказала ему, что не знает никого, кто бы придавал подобным вещам столько значения. Она не винила его, но, вероятно, где-то в глубине души чувствовала, какую опасность таит в себе такое отношение к жизни.

Как раз в то время прошла волна обращений в католичество. Печально известные случаи Ньюмена и Маннига были у всех на слуху; их примеру последовали другие, менее заметные, однако имеющие больший вес в обществе фигуры, и во многих семьях это явление послужило причиной раздоров. Итальянская мама и Эсмеральда тоже перешли в католичество, хотя, к чести Энн Хейр, надо заметить, что она пыталась отговорить дочь от этого шага. Она надеялась, что бабка Эсмеральды, леди Энн Симпсон, отпишет внучке часть наследства, но пожилая дама ни за что не простила бы смену религии. Сэр Джон Пол, дед Огастеса, выгнал дочь из дома и заявил, что впредь не желает видеть новообращенную католичку. Мэри Стэнли, племянница Мэрайи и дочь епископа Норичского, отступилась от веры отцов, и Мэрайя не могла не опасаться за своего дорогого Огастеса.

Читатель помнит, что с самых ранних лет Огастесу было предначертано стать служителем церкви. Именно поэтому Мэрайя воспитывала его в такой строгости. Именно поэтому мальчика учили жертвовать собой ради других. Именно поэтому у него отбирали игрушки. Именно поэтому ему не разрешали играть со сверстниками. Именно поэтому тетя Эстер, когда она появилась на сцене, приучала его к трудностям и лишениям и внушала, что удовольствия — ловушка дьявола, и от них следует воздерживаться. Хотя Хейры утратили свои владения и большую часть денег, они сохраняли богатый приход в Хёрстмонсо, и как младший сын Фрэнсиса Хейра Огастес должен был в свой черед занять там место священника. К сожалению, финансовые трудности вынудили старшего брата Огастеса продать право распоряжаться приходом, и поэтому Мэрайя Хейр лишилась надежды увидеть своего приемного сына хозяином в доме, с которым у нее было связано множество приятных и укрепляющих душу воспоминаний, но это не означало, что Огастес должен отказаться от профессии, к которой его готовили. Его происхождение и семейные связи не оставляли ему другого выбора, кроме достойной и прибыльной карьеры священника. Основатель семейного состояния, кроме поста настоятеля собора Святого Павла, занимал еще две епископские должности, один дед Огастеса был епископом Сент-Асафа, а другой — каноником Винчестера, оба его дяди стали священниками, зять Мэрайи, Эдвард Стэнли, дослужился до сана епископа Норичского, а его сын, Артур Стэнли, к тому времени уже был каноником в Кентербери и со временем, несомненно, ему предстояло подняться еще выше. И он действительно стал настоятелем Вестминстерского собора и близким другом королевы Виктории. А еще оставались Стратморы, Рейвенсворты, Стэнли из Олдерли. С такими связями Огастес мог уверенно смотреть в будущее. Доброе старое время, когда разрешалось совмещать несколько должностей, кануло в прошлое, но с его способностями и влиятельными родственниками он просто не мог не продвинуться на церковном поприще.

Еще в Италии Огастес с трепетом объявил Мэрайе, что отказывается принимать сан. Для нее это стало сильнейшим ударом. Со всех точек зрения, и с земной, и с небесной, это нельзя было назвать иначе как глупостью и неблагодарностью. Она проливала горькие слезы. Но, будучи истинной христианкой, что она могла сделать, если Огастес не чувствовал в себе призвания для духовного сана? Она любила его до самозабвения и, видя его решимость, наконец уступила, хотя эта новость разбила ей сердце. Однако, когда они вернулись в Англию и сообщили семье, разразилась буря. Огастеса спрашивали о причинах такого решения, а он не мог привести ни одной, заслуживающей внимания. Он только говорил, что это чуждо ему по духу. Тетя Эстер считала, что Мэрайя должна проявить настойчивость. У него есть религиозные сомнения? Нет. Он вернулся из Италии настоящим протестантом, точно таким же, каким был до отъезда? Если да, то отказ принимать сан можно объяснить лишь желанием провести свою жизнь в праздности и удовольствиях.

Правда заключалась в том, что Огастес был равнодушен к религии. Он скучал на службах, которые его заставляли посещать каждое воскресенье, скучал на долгих невразумительных проповедях дяди Джулиуса, скучал, когда Мэрайя заводила возвышенные разговоры о силе веры. Подпав под влияние религиозного фанатизма сестер Морис, Мэрайя Хейр, ее друзья и родственники отказывали себе в малейших удовольствиях ради спасения души. Во времена нашего знакомства Огастес уже перестал ходить в церковь по воскресеньям, а если и продолжал читать молитвы за общим столом, то скорее в дань семейной традиции.

Тогда встал вопрос о том, чем же ему заниматься. Он смог устроиться на должность секретаря в библиотеку Британского музея и в конце концов, благодаря связям Артура Стэнли, получил от Джона Мюррея заказ на написание «Путеводителя по Берксу, Баксу и Оксфордширу». Эта работа подходила ему идеально, поскольку давала возможность осмотреть множество достопримечательностей и одновременно познакомиться с людьми того круга, куда он хотел быть вхож. Он и в самом деле завел множество полезных знакомств, обнаружил нескольких новых кузенов и останавливался в роскошных усадьбах. Примерно в то же время «Лайм» продали, даже не спросив Мэрайю, и она переехала в Холмхерст, который стал Огастесу домом до конца его жизни. Путеводитель был так хорошо принят публикой, что Мюррей предложил автору самому выбрать графства, о которых тому хотелось бы написать. Он выбрал Нортумберленд и Дарем. Так началась большая серия книг, благодаря которой имя Огастеса Хейра стало известно по крайней мере двум поколениям путешественников в Европе. В отличие от других подобных изданий в его путеводителях полезные сведения перемежались цитатами из Нового завета, отцов церкви, историков, искусствоведов и поэтов. Любознательный охотник за достопримечательностями, наверное, был польщен, прочитав выдержки из Вергилия, Горация, Овидия, Марциала, Светония и даже из такого редкого труда Пруденция, как «Против Симмаха». Огастес делал своим читателям комплимент, оставляя цитаты без перевода, и они этот комплимент, несомненно, оценили.

Однако привычка приводить обширные цитаты из других авторов иногда доставляла ему неприятности. В книге «Города северной и южной Италии» он обильно цитировал историка Фримана, не получив предварительно разрешения, и Фриман обвинил его в бессовестном и наглом воровстве. Это очень задело Огастеса, который считал, что работы Фримана не оценены по достоинству из-за «их напыщенной многословности» и, представив читателям выдержки из его сочинений, он оказывает историку добрую услугу. «Думаю, не стоит говорить, — заметил он в комментарии к этому инциденту, — что я сразу, как только смог, изъял из моих книг все упоминания о мистере Фримане и все цитаты из его работ». Так историк отправился обратно в забвение. Самая злобная и оскорбительная рецензия на книги Огастеса появилась, по его словам, в журнале «Атенеум». В ней его обвиняли в том, что он копирует материалы из путеводителей Мюррея без указания авторов, и в доказательство приводили два предложения, в которых повторялась одна и та же забавная ошибка. На самом деле именно так он и поступал. Но его книги пользовались огромной популярностью. К концу девятнадцатого века вышло пятнадцать переизданий «Прогулок по Риму», пять «Прогулок по Флоренции и Венеции» и по шесть «Прогулок по Лондону» и «Странствий по Испании». Возможно, знакомство Огастеса с Испанией, Голландией и Скандинавией было весьма поверхностным, хотя у него есть книги обо всех этих странах, но Италию и Францию он знал, как никто другой.

В последующие десять лет Мэрайя Хейр и Огастес большую часть времени жили во Франции и Италии. Она много болела, и Огастес самоотверженно за ней ухаживал. В промежутках он вращался в высшем свете, проводил для благородных дам занятия акварелью на пленэре и экскурсии по Риму, во время которых, окруженный толпой восхищенных поклонниц, рассуждал об архитектурных достоинствах и исторической ценности зданий, которые им демонстрировал.

Итальянская мама в то время оказалась в очень стесненных обстоятельствах, отчасти из-за краха банка своего отца, отчасти потому, что адвокат, который вел ее дела, растратил оставшееся. Она умерла в 1864-м. Эсмеральда пережила мать на четыре года. Мэрайя Хейр скончалась в 1870-м. Вскоре после ее смерти у Огастеса возникли серьезные финансовые трудности. Поскольку с приемной матерью его связывали очень близкие отношения, он не верил, что надолго ее переживет. В результате Огастес не предпринял, по собственному выражению, «обычных мер для обеспечения своего будущего», и одно время казалось, ему не останется ничего, кроме Холмхерста и шестидесяти фунтов в год. Он не рассказывал, как разрешилась эта ситуация, но в результате, по-видимому, ее состояние перешло к нему. При этом Огастес горько жаловался, что, не будучи законным наследником, вынужден платить налог в десять процентов со всего унаследованного имущества. Он никогда не распространялся о своих доходах, и поэтому их величина мне неизвестна. Ему хватало средств, чтобы обставить Холмхерст с большим вкусом, постоянно принимать гостей и путешествовать, когда заблагорассудится. Он мог даже позволить себе время от времени терять несколько сотен фунтов на рискованных операциях. Огастес считал себя не профессиональным литератором, а скорее джентльменом, который из чисто альтруистических соображений пишет книги, призванные помочь путешественникам с пользой насладиться красотой природы и искусства. Поскольку он издавал их за собственный счет, они, вероятно, приносили ему значительные суммы.

После смерти Мэрайи Хейр жизнь Огастеса шла по одному и тому же распорядку. Он много путешествовал за границей, главным образом для работы над путеводителями, а затем, вернувшись в Англию, жил в Холмхерсте, где принимал гостей и сам гостил в загородных усадьбах своих знакомых. Приезжая в Лондон, он снимал номер на Джермин-стрит и ходил завтракать в «Атенеум», где всегда занимал один и тот же столик. Утро проходило за работой в библиотеке, потом, во второй половине дня, его ждали визиты, чаепития и банкеты, на которых он присутствовал по обязанности, а по вечерам — ужин в ресторанах. В его дневнике того времени есть горестная запись: «15 мая. Делал зарисовки „в грязно-живописной“ больнице Святого Варфоломея. Сегодня, в первый раз в этом году, не получил приглашения на ужин. Ужасно скучаю».