Рассеянные мысли [сборник]: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ОГАСТЕС

I

Думаю, сейчас не осталось почти никого, кто знал Огастеса Хейра. Когда вышел мой первый роман, Огастес попросил нашего общего знакомого, младшего каноника собора Святого Павла, пригласить меня на обед, чтобы мы могли познакомиться. Мне тогда только-только исполнилось двадцать четыре года, я был молод и застенчив, но он проникся ко мне теплым чувством, поскольку я, хоть и промолчал весь вечер, слушал его рассуждения с искренним интересом. Вскоре он написал мне письмо с приглашением приехать в его загородное поместье Холмхерст на выходные. Довольно быстро я стал там завсегдатаем.

Поскольку теперь никто так не живет, мне представляется небезынтересным описать его распорядок дня. Ровно в восемь утра горничная в шуршащем платье из набивной ткани и наколке с широкой лентой вносила в комнату чашку чая и два тоненьких кусочка хлеба с маслом и ставила на столик у кровати. Зимой следом за ней являлась другая служанка, тоже в набивном платье, но уже не в таком шуршащем и сияющем; она выгребала из камина вчерашние угли, раскладывала дрова и разжигала огонь. В половине девятого горничная заходила снова, держа в руках маленький бидон горячей воды. Она опорожняла таз, в котором вы слегка ополоснулись накануне вечером, перед тем как лечь в постель, выливала туда содержимое бидона и накрывала полотенцем. Пока она этим занималась, вторая служанка расстилала белую клеенку, чтобы вода не проливалась на ковер, и устанавливала на нее — прямо напротив горящего камина — сидячую ванну. По обе стороны размещались два больших кувшина — с горячей и холодной водой, мыльница на подставке и банное полотенце. Затем горничные удалялись. Нынешнее поколение, наверное, никогда не видело сидячей ванны. Это была круглая лохань около трех футов в диаметре и примерно восемнадцати дюймов глубиной со спинкой, доходившей до лопаток. Снаружи она была покрыта темно-желтой эмалью, а изнутри выкрашена в белый цвет. Поскольку места для ног не хватало, они свисали наружу и, чтобы их помыть, требовалось проявить чудеса гибкости и сноровки. А со спиной дело обстояло и того хуже: ее можно было лишь полить водой из губки. В таком положении не понежишься, вытянувшись во весь рост, как в обычной ванне, и, если отсутствие комфорта лишает вас привычных пятнадцати минут приятных и плодотворных размышлений, то в девять часов, когда звонит звонок к завтраку, вы уже полностью готовы спуститься к столу, и это единственное преимущество данной конструкции.

Огастес обычно уже восседал во главе стола, накрытого для обильного завтрака. Перед ним лежали огромная семейная Библия и молитвенник, переплетенный в черную кожу. Когда он сидел, вид у него был торжественный и, я бы даже сказал, внушительный. Однако стоя Огастес не производил такого впечатления, поскольку у него были короткие ноги и длинный торс, и он выглядел немного странно. Едва только гости рассаживались по местам, в комнату входили слуги. Для них был отведен ряд стульев около буфета, уставленного разной снедью. Кроме превосходной ветчины и парочки холодных фазанов, там располагалось множество накрытых крышками серебряных блюд, под которыми горели синие огоньки спиртовок. Огастес читал молитву. У него был скрипучий, немного металлический голос, и в тоне ясно слышалось, что подшучивать над собой он не позволит никому, даже Богу. Случалось, что кто-то из гостей опаздывал. Провинившийся осторожно открывал дверь и старался как можно незаметнее, на цыпочках, проскользнуть внутрь. Огастес не поднимал глаз от книги, но прекращал чтение на середине фразы и ждал, пока опоздавший сядет, а затем продолжал с того самого места, на котором остановился. В воздухе повисал немой укор. Но на этом все заканчивалось: Огастес больше ни разу не упоминал об опоздании. Прочтя несколько молитв, Огастес переходил к Библии. Он читал намеченные на этот день отрывки и, закончив, произносил:

— А теперь давайте помолимся.

По его знаку мы опускались на колени, гости — на подушечки, слуги — на персидский ковер, и хором читали «Отче наш». Потом все поднимались на ноги, кухарка и прочая прислуга выходили, а горничная вносила чай и кофе, забирала Библию и молитвенник и ставила на их место кофейник и чайник.

Я заметил, что многие из молитв, которые читал Огастес, звучали как-то непривычно. Уже потом я обнаружил, что в молитвеннике, по которому он читал, часть строк аккуратно вымарана. Я спросил его об этом.

— Я вычеркнул все фразы, прославляющие Бога, — ответил он. — Бог, разумеется, джентльмен, а ни одному джентльмену не понравится слушать славословия в свой адрес. Это бестактно, неуместно и вульгарно. Я думаю, такое преувеличенное низкопоклонство для него оскорбительно.

Тогда это замечание показалось мне странным и даже комичным, но со временем я пришел к убеждению, что оно не лишено смысла.

После завтрака Огастес удалялся в свой кабинет для работы над автобиографией, которую тогда писал. Он никогда не курил в доме и не позволял этого гостям, поэтому тем, кому не терпелось выкурить первую трубочку, приходилось выходить на улицу. Хорошо, если дело происходило летом, — можно было посидеть в саду с книгой, но зимой только и оставалось, что прятаться в конюшне.

В час подавали сытный ленч, состоявший из яичницы или макарон, дополненных, если не было остатков вчерашнего обеда, овощами и десертом, и через некоторое время Огастес в темном костюме, черных ботинках, с накрахмаленным воротничком и котелке вел своих гостей на прогулку по окрестностям. Его землевладение было небольшим — значительно меньше сорока акров, но, благодаря искусной планировке, оно представлялось обширным парком в загородном поместье. Проходя, он указывал на изменения, которые внес в архитектуру усадьбы, придававшие дому сходство с тосканской виллой, на спроектированные им самим великолепные виды и деревянные помосты. Я заметил, что, несмотря на нежелание оказывать Богу преувеличенные почести, сам он принимал комплименты гостей весьма благосклонно. Променад обычно заканчивался посещением приюта. Это был небольшой коттедж, в котором Огастес обустроил пансион для женщин благородного происхождения, оказавшихся в стесненных обстоятельствах. Примерно раз в год он приглашал их пожить месяц в его пансионе, оплачивал расходы на дорогу и снабжал дарами полей и ферм. Он интересовался, хорошо ли они устроились и не нуждаются ли в чем-либо. Даже герцогиня, одаривающая арендатора студнем из телячьих ножек и фунтом чая, не смогла бы так изысканно сочетать благодеяние с едва уловимой отчужденностью, существующей между теми, кто оказывает милости, и кто их принимает.

Потом мы возвращались домой и пили чай. К чаю подавали булочки, плюшки, маффины, хлеб с маслом, варенье, кекс простой и кекс с черной смородиной. На это обильное пиршество уходил почти час. За столом Огастес вспоминал детство, говорил о путешествиях и своих многочисленных друзьях. В шесть он удалялся в кабинет писать письма, а когда второй звонок сзывал нас на обед, мы вновь собирались вместе. За обедом прислуживали горничные в черных платьях, белых чепцах и передниках. Подавали суп, рыбу, птицу или дичь и, наконец, сладкое или сыр. К супу и рыбе полагался херес, к дичи — кларет, а к фруктам и орехам — портвейн. После обеда мы возвращались в гостиную. Иногда Огастес читал нам вслух или, если полагал, что подобралась достойная компания, рассказывал нам свои знаменитые истории, а иногда мы играли в невыносимо скучную игру под названием «Халма». С десятым ударом часов Огастес поднимался с кресла, стоявшего подле камина, и проходил в холл, где для нас были приготовлены свечи в серебряных подсвечниках. Он зажигал их, и мы, каждый со своей свечой, шли на второй этаж, где расходились по своим спальням. Рядом с тазиком для умывания стоял бидончик с горячей водой, в очаге весело горело пламя. Читать при свете единственной свечи было трудно, но мне нравилось лежать под балдахином и смотреть на отблески огня до тех пор, пока меня не одолевал сладкий сон юности.

Так проходил обычный день в сельском поместье конца девятнадцатого века. И примерно так проводили этот день сотни и сотни других владельцев небольших усадеб по всей стране. Будучи людьми небогатыми, они все же были достаточно обеспечены, чтобы позволить себе жить с комфортом, который, по их представлению, являлся непременным атрибутом жизни каждого порядочного человека. Огастес невероятно гордился своим домом и с огромным удовольствием демонстрировал гостям следы «славного прошлого», которые в Холмхерсте можно было найти на каждом шагу. Это был хаотичный дом, лишенный каких бы то ни было архитектурных достоинств, с широкими коридорами и низкими потолками, однако, пристроив пару комнат и соорудив в саду арки, украшенные урнами и статуями (среди них была статуя королевы Анны в окружении четырех спутниц, символизирующих подвластные ей государства, когда-то стоявшая перед собором Святого Павла), Огастес сумел придать усадьбе особую атмосферу. Тут вполне могла бы поселиться вдова богатого аристократа, не желающая жить под одним кровом с новым владельцем поместья, или тетушка, чей покойный муж служил послом в Оттоманской империи.

II

Огастес гордился принадлежностью к древнему аристократическому роду Хейров из Хёрстмонсо. Со временем их семья обеднела, но это никак не умаляло его чувства собственной значимости. Он держался как король в изгнании, окруженный чудом уцелевшими обломками былого величия, и, поскольку в силу обстоятельств ему приходилось быть на дружеской ноге со всяким сбродом, внимательно следил, чтобы низкие люди, введенные в заблуждение его любезными манерами, не забывали оказывать ему надлежащие почести.

Хотя Огастес любил при случае упомянуть, что является прямым потомком младшего сына короля Эдуарда I, основы семейного благосостояния были заложены сэром Фрэнсисом Хейром, ученым священником, которому выпала удача быть наставником сэра Роберта Уолпола, когда тот учился в Кингс-колледже, в Кембридже. Как известно, своей карьерой Уолпол обязан леди Саре, герцогине Мальборо, и можно предположить, что благодаря ее влиянию Фрэнсис Хейр получил должность главного военного капеллана английской армии в Нидерландах. Он был рядом с великим полководцем в Гохштедтском сражении и в битве при Рамильи. При наличии таких могущественных друзей неудивительно, что его достоинства не остались недооцененными. Вскоре он стал настоятелем Вустерского собора, а потом — собора Святого Павла. Эту доходную должность он сохранил за собой, став епископом Сент-Асафа, а затем епископом Чичестера. Фрэнсис Хейр был дважды женат и оба раза весьма выгодно. От первой жены, Бетайи Нейлор, у него был сын Фрэнсис, который унаследовал богатый и романтичный замок Хёрстмонсо и прекрасное поместье, а затем добавил к своей фамилии фамилию матери и стал зваться Хейр-Нейлор. От второй жены, богатой наследницы, у него родился сын Роберт, чьим крестным отцом стал сэр Роберт Уолпол. В качестве подарка он устроил крестнику синекуру (номинально тот должен был отвечать за чистоту улиц в Грейвсенде), приносившую ему четыреста фунтов в год и сохранившуюся за ним до самой смерти. Сэр Роберт, принимавший живое участие в сыне своего старого учителя, посоветовал тому избрать своей профессией церковь: это должно было наилучшим образом обеспечить его будущее. Роберт подчинился приказу и получил сначала приход, а потом и должность каноника в Винчестере. Будучи человеком предусмотрительным, епископ устроил брак своего сына, в ту пору еще юноши, с наследницей крупного состояния — почти такого же, как у его собственной жены. От нее у Роберта было двое сыновей — Фрэнсис и Роберт, и вскоре после ее смерти он женился на другой наследнице. Его старший брат умер бездетным, и винчестерский каноник унаследовал замок Хёрстмонсо. Епископ мог быть доволен судьбой сына.

Однако, судя по всему, потомки епископа не унаследовали его житейской мудрости, и с этого времени состояние семейства только уменьшалось. Начало упадка было положено второй женой каноника. Она вывезла из замка полы, двери и камины и установила их в Хёрстмонсо-плейс — большом новом доме, который построила в другой части парка. Старший сын Фрэнсис Хейр-Нейлор вырос смазливым бездельником, самоуверенным, остроумным и расточительным. Ему не раз случалось попадать в тюрьму за долги, и, чтобы выпутаться из неприятностей, он вынужден был занимать деньги под залог своих будущих владений — поместий Хёрстмонсо. Молодой человек увлекся Джорджианой, герцогиней Девонширской, а та познакомила его со своей кузиной — тоже Джорджианой, дочерью епископа Сент-Асафа Джонатана Шипли. Парочка сбежала из дома, после чего семьи от них публично отреклись, и ни епископ Сент-Асафа, ни винчестерский каноник никогда их больше не видели. Влюбленные уехали за границу и жили там на двести фунтов в год, которые им выплачивала герцогиня Девонширская. У них было четверо сыновей: Фрэнсис, Огастес, Джулиус и Маркус. Когда Фрэнсис Хейр-Нейлор, муж Джорджианы Шипли, наконец получил наследство, он продал остатки владений предков за шестьдесят тысяч фунтов. После его смерти, в 1815 году, все семейное достояние перешло к старшему сыну Фрэнсису Хейру (поскольку он больше не владел Хёрстмонсо, он перестал добавлять фамилию Нейлор), который продолжал жить в свое удовольствие, пока обстоятельства не вынудили его, как и многих других любителей красивой жизни, переселиться на континент. Впрочем, у него по-прежнему хватало средств, чтобы по два раза в неделю устраивать большие званые обеды. Среди его друзей числились граф д’Орсе и леди Блессингтон, лорд Десарт, лорд Бристол и лорд Дадли. В 1828 году он женился на Анне, дочери банкира сэра Джона Пола, и от этого брака у него родились трое сыновей и дочь. Самый младший ребенок, появившийся на свет в 1894 году, как раз и был тот самый Огастес, о котором идет речь.

Хотя имение Хёрстмонсо было продано, семья сохранила право назначать священника в богатый приход. Эту должность получил преподобный Роберт Хейр, младший сын Фрэнсиса Хейр-Нейлора, и предполагалось, что его преемником станет преподобный Огастес Хейр, один из трех братьев Фрэнсиса Хейра. О Маркусе, самом младшем из трех, я выяснил только, что он женился на дочери лорда Стэнли Олдерли, имел дом в Торки, когда гостил в доме священника в Хёрстмонсо, жаловался, что чай заварили некипяченой водой, и умер в 1845-м. Джулиус был членом совета Тринити-колледжа и очень образованным человеком. Вместе со своим братом Огастесом он написал книгу под названием «Постижение правды», которая одно время пользовалась популярностью у богобоязненной публики. После смерти преподобного Роберта Хейра его племянник, преподобный Огастес Хейр, не захотел покинуть приход Алтон-Барнс, в котором служил, и уговорил брата Джулиуса поселиться в Хёрстмонсо вместо него. Джулиусу мучительно не хотелось покидать Кембридж, но он согласился принести себя в жертву, поскольку обладал развитым чувством долга и не мог допустить, чтобы такая ценная собственность ушла из семьи. В конце концов он стал архидьяконом Льюса.

Преподобный Огастес Хейр был женат на Мэрайе, дочери преподобного Освальда Лестера, священника из Стоука-на-Терне. Он умер в 1934 году, в Риме, куда ездил на лечение незадолго до рождения нашего Огастеса, названного в честь покойного дяди. Миссис Огастес Хейр, вдова, стала крестной матерью младенца. Родителям ребенка, Фрэнсису и Энн Хейрам, было трудно содержать большую семью и одновременно жить с подобающей их положению роскошью, поэтому рождение младшего сына их изрядно расстроило. А у Мэрайи своих детей не было, и, когда, похоронив мужа, она вернулась в Англию, ей пришло в голову, что родители ребенка скорее всего не станут возражать, если она выразит желание усыновить крестника. Она написала невестке и вскоре после этого получила от нее ответ следующего содержания:

«Дорогая Мэрайя, как это мило с Вашей стороны. Огастеса отправят сразу, как только его можно будет отнять от груди. Если вдруг кто-нибудь еще захочет усыновить ребенка, пожалуйста, не забудьте, что у нас остались другие дети».

В надлежащий срок мальчика отослали в Англию с небольшим зеленым саквояжем, в котором лежали две белые ночные сорочки и красное коралловое ожерелье.

Отец Мэрайи, преподобный Освальд Лестер, происходил из древнего рода, ведущего свое начало от Гунноры, герцогини Нормандии, бабки Вильгельма Завоевателя. Таким образом, он принадлежал к тому же классу, что и Бертрамы из Мэнсфилд-парка и мистер Дарси из Пемберли. Преподобный Освальд Лестер был истинным христианином, но при этом имел очень четкие представления о том, что пристало английскому джентльмену, а что нет. Он бы сразу согласился с леди Кэтрин де Бёр, что Элизабет Беннет неподходящая партия для мистера Дарси. Реджинальд Хебер, автор множества религиозных гимнов, ставший впоследствии епископом Калькутты, был в ту пору священником в Ходнете, всего в двух милях от дома Мэрайи Лестер, и та часто и подолгу гостила у него и у его жены. У священника был помощник по имени Мартин Стоу, и поскольку о его предках ничего не известно, можно догадаться, что он был человеком «низкого происхождения». Мэрайя Лестер и Мартин Стоу полюбили друг друга, но ее отец не мог отдать дочь за «простого сельского священника», а дочерний долг не позволял ей выйти замуж без родительского согласия. Когда Реджинальда Хебера назначили епископом Калькутты, он предложил Мартину Стоу должность военного капеллана в Индии, и тот согласился в надежде, что такое повышение заставит преподобного Освальда Лестера сменить гнев на милость и дать согласие на брак. Однако его надеждам не суждено было сбыться. Через несколько месяцев Мэрайя получила известие, что Мартин умер от лихорадки. Преподобный Огастес Хейр был двоюродным братом миссис Хебер и другом Мартина Стоу. Он был доверенным лицом влюбленных, той жилеткой, куда они изливали свои горести. Узнав о смерти Мартина Стоу, Мэрайя Лестер написала Огастесу Хейру следующее письмо:

«Я должна написать пару строк, хотя, как мне кажется, в том нет особой нужды. Ведь Огастесу Хейру известны все мои чувства, и он без всяких слов понимает, что испытываю я сейчас… Вы делите со мной мою утрату, мои страдания и боль… Я знаю, если бы могли, Вы бы приехали сразу, без промедления. Наша встреча, когда она состоится, станет нам обоим утешением в общем горе».

Они встретились, стали переписываться, и, как написала Мэрайя в своем дневнике, «незаметно и исподволь на смену дружеской симпатии и уважению», которые она испытывала по отношению к Огастесу, пришли «нежность и красота, вызывающие живой интерес». Через два года после смерти Мартина Стоу Огастес Хейр сделал ей предложение, и она согласилась. «Уверенность в любви Огастеса, писала Мэрайя в дневнике, — придает моей жизни смысл и содержание, весь мир обретает новые яркие краски!» Но только через год они получили от ее отца согласие на помолвку. Надо полагать, он дал его, заботясь о счастье дочери, которой к тому времени исполнился тридцать один год — возраст, когда дева, по ироническому замечанию мистера Вордсворта, сохнет на корню, а также потому, что не смог найти ничего предосудительного в союзе между Хейрами из Хёрстмонсо, происходящими от младшего сына короля Эдуарда I, и Лестеров из Тофта, происходящими от Гунноры, герцогини Нормандии. Более того, поскольку после смерти своего дяди Роберта Огастес Хейр должен был получить богатый приход в Хёрстмонсо, Мэрайя сможет жить, как подобает дочери джентльмена. И хотя оба семейства искренне верили, что земная жизнь — не более чем постоялый двор, где они лишь краткий миг гостят на пути к небесному дому, они не видели греха в том, чтобы получше обустроить свое временное пристанище.

После смерти мужа Мэрайя Хейр некоторое время жила в Хёрстмонсо у своего деверя Джулиуса, потом переехала в расположенный неподалеку дом, называвшийся «Лайм», где почти безвыездно прожила последующие двадцать четыре года. Когда она усыновляла крестника, маленького Огастеса, предполагалось, что, повзрослев, он примет сан и со временем сменит дядю Джулиуса на посту священника Хёрстмонсо. С самого начала она принялась воспитывать в нем добродетель. Когда мальчику было всего восемнадцать месяцев, Мэрайя записала в дневнике: «Огастес стал гораздо послушнее и с готовностью делится игрушками и едой». Приемная мать постоянно заботилась о его религиозном образовании, и, когда ему исполнилось три года (к этому времени он уже умел писать и изучал немецкий), взялась объяснить ему тайну Святой Троицы. В четыре года у него отобрали все игрушки и заперли их в чулане — мальчик должен был понять, что в жизни есть вещи посерьезней лошадок и волчков. Маленькому Огастесу не разрешали общаться со сверстниками. Рядом с воротами «Лайма» жила бедная женщина, которую Мэрайя часто навещала, чтобы облегчить ее нужду и с помощью благочестивых наставлений убедить ее принять свою участь как особую милость Провидения. У этой женщины был маленький сын, и Огастесу очень хотелось с ним поиграть. Но однажды, после того как они побегали по лугу вдвоем, Огастеса сурово наказали, и больше он на это не решался. Миссис Хейр (урожденная Мэрайя Лестер из Тофта) навещала бедных по зову сердца, а не только из чувства долга, однако вопрос о том, может ли сын джентльмена играть с сыном батрака, даже не обсуждался.

13 марта 1839 года она записала в дневнике: «Моему маленькому Огастесу исполнилось пять лет. Боюсь, что крайний индивидуализм, своеволие, жажда роскоши и удовольствий — основные черты его характера. Господи, научи меня, как исправить его порочные наклонности и заставить служить людям».

Несмотря на все ее усилия, Огастес иногда бывал непослушным. Тогда его отправляли в спальню «подготовиться», что, как я понимаю, означало спустить штанишки и обнажить попку, а в это время посылали за дядей Джулиусом, которому поручали пороть мальчишку. Для этих целей у него имелся специальный стек. Миссис Хейр очень боялась избаловать ребенка, и о чем бы он ни просил, ему неизменно отвечали отказом. Однажды она взяла его с собой в гости к жене помощника священника, и там кто-то дал ребенку леденец. Мальчик благополучно съел угощение, но, когда они вернулись домой, его выдал мятный запах. Любящая приемная мать впихнула ему большую ложку рвотного корня с содовой, чтобы впредь он избегал плотских искушений.

Тем временем Мэрайя познакомилась с мисс Присциллой и мисс Эстер Морис, сестрами Фредерика Мориса, известного богослова. У них была частная школа в Ридинге, но каждое лето они ненадолго приезжали в «Лайм». Они были чрезвычайно, можно сказать, агрессивно религиозны и очень скоро приобрели большое влияние на миссис Хейр. В результате она решила принять более строгие меры, призванные сформировать характер Огастеса, чтобы он стал достойным служителем церкви. До тех пор он каждый день ел на обед жареную баранину и рисовый пудинг. И вот однажды ему сказали, что на обед подадут необычайно вкусный пудинг. Это повторяли много раз до тех пор, пока у него не потекли слюнки. Пудинг поставили на стол, а, когда мальчик уже подносил ложку ко рту, тарелку забрали, ему приказали встать и отнести свою порцию какому-то бедняку из деревни. Мэрайя записала в своем дневнике: «Полагаю, Огастес выполнит любое приказание, если только ему объяснить смысл, но с его характером совершенно необходимо научиться повиноваться не раздумывая. Он должен стать господином своих желаний, а не служить им». И еще: «С помощью строгой дисциплины можно развить самоотверженность и силу воли, позволяющие преодолеть отвращение к тому, что должно, но неприятно».

В этом месте миссис Хейр изменила ее обычная ясность изложения. Полагаю, она имела в виду, что, если Огастеса, которому в то время было пять лет, каждый день заставлять делать то, чего он делать не хочет, он, в конце концов, это полюбит.