Черчиль: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Черчилль реагировал с подобным же неистовством, говоря жене, что Германия очень сильно ошибается, если считает, что дележка Марокко обойдется без Джона Буля. В меморандуме с непроставленной датой он писал, что если Германия развяжет войну с Францией, Британия выступит на стороне Франции. Германия должна быть поставлена в известность о такой вероятности. Кризис совпал по времени с промышленными спорами — Ллойд Джордж использовал серьезную международную ситуацию в качестве повода для стычки — но, несмотря на глубокую вовлеченность в них Черчилля, его интерес к международному положению становился все больше. Они с Ллойд Джорджем настроились держать Грея в «состоянии готовности», и Уинстон даже ходил плавать вместе с министром иностранных дел, чтобы все время держать его в форме. В течение некоторого времени его отношения с сэром Эдвардом крепли. Грей стал крестным отцом его маленького сына[27]. Уинстон разослал своим коллегам длинный меморандум в преддверии решающей встречи Комитета обороны империи (КОИ), членом которого он состоял, назначенный на 23 августа. Он представлял себе возможность большого европейского конфликта, в котором решающее столкновение должно было произойти между Германией и Францией. Черчилль предлагал способы, которыми можно было произвести вмешательство Британии, и составлял воображаемое расписание развертывания войск. Он нетерпеливо обменивался письмами с Ллойд Джорджем, и какое-то время оба они считали, что война вот-вот начнется. Война, как понимал Черчилль, будет вестись не за Марокко или Бельгию, а за то, чтобы предотвратить растаптывание Франции прусскими юнкерами.

Марокканский кризис миновал, но настроение, с которым Черчилль приступал к своим новым обязанностям, сильно отличалось от того, в каком он пребывал шестью месяцами ранее. Некоторые из его коллег были встревожены легкостью, с которой было сделано предположение, что британские войска будут сражаться во Франции. У них создалось впечатление, что никакого обязательства взято не было. Они были очень обеспокоены новыми «буйствующими стратегами», чьи действия нарушат равновесие Кабинета. Они напоминали себе, что Черчилль был военным и что он казался чрезмерно обрадованным перспективой войны. Его видимый крутой поворот к другой важной теме вызвал дальнейшие обвинения в «нестабильности». Черчилль был определенно восхищен. Его новый пост был достаточно важным, и он вольет в него все, что у него есть. Он отвергал обвинения в непоследовательности, Он всегда верил в главенство флота. Что конкретно это за собой влекло — должно было всегда оставаться вопросом, решение которого зависело от конкретных обстоятельств, Он не был «пацифистом» — это слово только начинало входить в обращение — и, как любой разумный человек, изменял свои выводы по мере изменения обстоятельств.

Образец его поведения при вступлении в новую Должность был до сих пор полностью предсказуемым[28]. Он был энтузиастом. Он хотел знать все о своих новых обязанностях, и знать немедленно. Он зондировал и прощупывал любой аспект проблем военно-морского флота с веселым безразличием к amour-propre[29]. Он отлично сознавал, что несет ответственность за безопасность империи. Личный состав величайшего флота в мире был в его руках, и он не потерпит никакого противостояния в своем определении того, как распоряжаться его применением. Здесь, наконец встретились человек и время. В некотором отношении он был самым могущественным человеком в стране. Он не мог не отдавать себе отчет в драматизме своего положения и одновременно торжествовал среди мириад морских традиций (и форм военно-морского обмундирования), к которым теперь получил доступ. Он был живым воплощением великой традиции. По сигналу отплытия он мог подняться на любой из бесчисленного множества кораблей. Он страшился перспективы жизни в Адмиралтействе и старался не замечать проблемы оплаты дюжины слуг, которые были необходимы, чтобы сделать здешнюю жизнь терпимой. Его жена была значительно менее «незамечающей».

Среди его коллег не было никого, кто мог бы более живо совместить очарованность прошлым и понимание настоящего. Он больше наслаждался практическими, чем отвлеченными вещами. Его страсть к преемственности совмещалась с интересом к современности; это была та самая комбинация, из-за которой было невероятно трудно втиснуть его образ в рамки какого-либо стереотипа. Он также увлекался автомобилями, и особенно гордился тем, что для принятия назначения сам вел из Шотландии свой красный «Напье» стоимостью 610 фунтов стерлингов, который был доставлен ему в Балморал. Его военное прошлое всегда давало ему уверенность в разговорах о вооружении. Как только представилась такая возможность, он посетил подводную лодку и казался неподдельно заинтересованным в том, чтобы узнать, как она работает. Он стремился как можно больше узнать об аэропланах и, к вящей тревоге своей жены, множество раз поднимался в воздух. Он справедливо мог требовать того, чтобы узнать сложности и радости полета, и, как он выражался, стоял на позиции — «понимать все вопросы политики, которая в недалеком будущем поднимется во весь рост». Его аппарат и сослуживцы быстро осознали, что военно-морской министр не испугается трудностей, если он поставил себе цель узнать правду.

Такое обстоятельство одновременно приветствовалось и не приветствовалось среди адмиралов, с которыми ему приходилось иметь дело. Его увлеченность деталями была одновременно и вдохновляющей, и надоедающей. Много раз бывали случаи, когда офицеры чувствовали, что он слишком далеко зашел в своей критике и замечаниях в ходе своего визита. Хотя, когда становилось понятно, что он заботится о благосостоянии военно-морского флота в целом, злость часто подавлялась. Он интересовался своевременностью выплат и предпринимал меры по реформированию устаревшего кодекса флотской дисциплины. Таким образом, налицо была преемственность отношений, которые он утверждал на предыдущих постах.

Такая известность его заботы немного помогла ему на высшем уровне. В итоге Черчилль знал, что ему придется немало намаяться с адмиралами и жить так, как от него ожидали. Встреча КОИ 23 августа, которая ускорила его назначение, обнаружила неспособность (произрастающую из недостатка желания), при возникновении необходимости, переправить шесть дивизий во Францию. Казалось необходимым создать Военно-морской штаб, но он встретился с противодействием пожилого Первого лорда по морским делам, сэра Артура Уилсона. Черчилль решил убрать Уилсона с поста, но вопрос такой замены немедленно привел его к проблемам власти и ответственности. Он решил, что необходим Военно-морской штаб, и, по трем отделениям, он должен был действовать под началом Первого лорда по морским делам в начале 1912 года. Тем не менее вопрос стоял шире. До какой степени гражданский министр способен будет принять на себя его ответственность? Черчилль ясно дал понять, что не передаст адмиралам столько власти в принятии решений, сколько они надеялись получить. Не было необходимости говорить, что Черчилль не принимал таких решений с кондачка. В течение нескольких предыдущих лет он завязал замечательные дружеские отношения с такой деятельной фигурой, как сэр Джон Фишер, от которого он также перенял по мелочам многие взгляды изнутри на проблемы Королевского ВМФ. Думать о том, чтобы вернуть его на замену Уилсону, было искушением, но Черчилль понимал, что это не тот человек, чтобы играть вторую скрипку. В дополнение к этому, назначение Фишера только разбередит старые раны и обновит вражду с его оппонентами. Черчилль решил назначить Первым лордом по морским делам сэра Френсиса Бриджмана, и принца Луи Баттенбергского — Вторым лордом, имея в виду перспективу их замены, которую утвердил лишь на следующий год. Эти и другие решения пополняли все увеличивающийся список адмиралов, пребывавших не в духе. Поскольку была общая критика, она основывалась на том факте, что Черчилль казался принимающим скоропалительные решения о людях, и без соответствующего расследования.

Безжалостная перестановка военно-морским министром руководства ВМФ была пока что самым заметным проявлением власти в его карьере. Его дерзость могла рикошетом ударить по нему самому, если ему не удастся убедить как его коллег, так и широкую публику, в том, что флот находится в безопасности. Он определенно выбросил за ненадобностью свое прежнее противостояние расходам на ВМФ. Когда он менял позицию, казалось, он делал это скорее эффективным скачком, чем ненавязчивой переменой. «Сам характер немецкого флота, — говорил он Комитету по обороне империи 11 июля 1912 года, — показывает, что он был создан для агрессивных и оскорбительных действий самого широкого характера в Северном море и Северной Атлантике». На публике, в Глазго и где бы то ни было, он подчеркивал, что британский военный флот был необходимостью, германский же нет. Это была постоянно повторяющаяся тема, хотя он так же безуспешно вынашивал идею «военно-морского праздника». Морская политика неизбежно взаимодействовала с внешней политикой, и в общем Черчилль был согласен с широкими линиями, предложенными Греем. Он хорошо знал о планируемом в 1912–1913 годах размещении британских войск от Средиземного до Северного моря. Как министр иностранных дел делал это по всеохватывающему кругу политических вопросов, Черчилль старался отыскать такое устройство дел, посредством которого британские и французские военно-морские силы будут взаимодействовать в случае войны; обещания, что Британия немедленно вмешается, дано не было. Однако на будущее он тоже готовил некоторые «обязательства чести».

Это были широкие стратегические вопросы, но война могла быть выиграна или проиграна из-за мелочей. Именно из-за того, что он погрузился в них до необыкновенной степени, в его записях присутствовали особые похвала и критика. На генеральном уровне о нем можно было сказать, что он ввел ту степень срочности, которая ранее была упущена. В частности, он мог требовать предоставления кредита на постройку быстроходных боевых кораблей с пятнадцатидюймовыми орудиями на борту, жизненно необходимых для флота. Он так же быстро понял необходимость замены кораблей с угольными топками на дизельные, и, через Англо-Персидскую нефтяную компанию, обеспечить источник заправки. С позиций бюджета, недочеты британских снарядов, торпед и артиллерии отчасти вообще могли быть отнесены к его желанию поскорее увидеть продукцию на испытаниях. Военно-морской штаб едва ли встанет с кровати, пока не грянет война, — но это была вина не Черчилля.

В общем, к 1914 году он поставил рекорд, которым мог гордится; — если допускались его предположения о вероятной войне. Однако это был тот случай, когда существенная часть Либеральной партии не желала принимать такую вероятность. Таким образом, Черчилль не только сражался против разнообразных составляющих флота, но и против структур своей партии. Это было особенно заметно в битвах вокруг последних двух смет по ВМФ перед войной. В это время он был в конфликте с Ллойд Джорджем в особенности, но министр финансов, казалось, конспектирует настроения момента — и Черчилль вряд ли мог надеяться победить.

Не было сомнений в том, что военно-морской министр продемонстрировал огромную энергию и трудолюбие. Тем не менее это несколько компенсировалось, хотя такие компенсации навлекли на вето огонь критики. «Чаровница», адмиралтейская яхта, имела и другие цели, кроме простой доставки военно-морского министра с одной базы флота на другую. Звонить Ллойд Джорджу оказалось возможным не только для того, чтобы пригласить его в Крисси, но и в круиз по Средиземноморью. «Панч» освещал эти увеселительные прогулки без особой жестокости, но «Нэйшнл ревью», страж экономики, желал знать, сколько было сожжено угля, съедено омаров и выпито больших бутылок шампанского. Черчилль не побеспокоился о том, чтобы снабдить их этой информацией.

Кроме видимых моментов отдыха, преданность Черчилля ВМФ неизбежно вызывала некоторую критику. «Он слишком сосредоточен на своем особом ведомстве», — писал газетный владелец лорд Риддел в своем дневнике в декабре 1912 года[30]. В действительности, хотя ВМФ занимал большую часть его времени, не в его характере было не оставлять без внимания все остальные вопросы. Было бы удивительно, если бы сын его отца мог позволить себе забыть об Ирландии. На заре его карьеры члена парламента от либералов, когда предпринималась «шаг за шагом» более чаи исчерпывающие ирландские меры либералов, его оговорки о праве Ирландии на самоопределение не выделялись из общих радов. Между 1908 и 1909 годами ему случалось высказывать большую симпатию самоуправлению Ирландии, хотя он не ставил под вопрос верховенство парламента Империи. Он казался воодушевленным примером южноафриканской стычки, чтобы полагать, что между Британией и Ирландией может быть достигнут удовлетворительный modus vivendi. Он также не упускал из вида избирателей ирландского происхождения в тех избирательных округах, которые ожидал представлять.

Всеобщие выборы в 1910 году позволили ирландским националистам занять прочную позицию для того, чтобы оказывать влияние на Палату Общин. Либеральная партия отныне была под давлением, направленным, в частности, в сторону движения за самоопределение Ирландии. Черчилль не оставался в стороне от проблемы, как того требовало благоразумие. Не только он сам занимался в частном порядке изучением истории Ирландии, по и его интерес к достижению «примирения» был известен на ирландской стороне. «Все мы считаем, что именно вашими усилиями был обеспечен успех права на самоопределение», — писал Черчиллю ирландский лидер Джон Редмонд в феврале 1911 года. Тем не менее его первым действием было попытаться косвенно подойти к проблеме. В течение следующих месяцев он забрасывал Кабинет разнообразными предложениями по «передаче власти» в пределах Соединенного Королевства как целого. Если это встретит благосклонность, ирландский вопрос прекратят считать «особым случаем». Идеи были умозрительными, хотя и не без проблем, но как только стала хоть чуть-чуть вероятной их реализация, он их посеял. Именно Черчилль в начале августа объявил в Палате Общин, что правительство намеревается дать ход мерам по самоопределению Ирландии. Парой месяцев позже, в речи в своем избирательном округе, он подтвердил свое собственное обязательство и язвительно говорил о лозунге «Ольстер будет сражаться, и Ольстер будет прав» как о лозунге, из которого любой «уличный хулиган» или «сумасшедший фанатик» может черпать утешение.

Эти вопросы стояли на повестке дня и тогда, когда он перевелся в Адмиралтейство. Он мог оставить Ирландию в одиночестве, но не сделал этого. Он согласился выступить в Белфасте с речью 8 февраля 1912 года[31]. Первоначально митинг планировался в Ольстер-Холле, где в 1886 году выступал его отец, но в конце концов прошел в большом протекающем шатре под тяжелыми каплями дождя. В городе накалялись страсти, и войска были приведены в боевую готовность. Черчилль был подвергнут очередной критике по поводу «отступничества», в то время как он со своей стороны разоблачал Керзона, лидеров юнионистов Ольстера, и Бонара Лау, лидера оппозиции, за их поддержку «предубеждения» и «беззакония». Черчилль старался превратить слова отца в новый лозунг — «Пусть Ольстер бьется за честь и достоинство Ирландии», но не делал серьезных попыток понять беспокойство ирландских протестантских юнионистов. Даже если в действительности собственная позиция лорда Рандолфа в 1886 году была слабее, чем это отражалось в юнионистской легенде, визит Черчилля мог восприниматься только как провокационный. Законопроект по праву Ирландии на самоопределение был выдвинут в апреле 1912 года. Выступая в Палате Общин, Черчилль обвинил Бонара Лау в «почти изменнических действиях» в его противостоянии. В июле Бонар Лау намеренно использовал слет юнионистов в Бленгейме, чтобы объявить, что он не представляет себе, до какой степени должно дойти сопротивление Ольстера, чтобы он не был готов оказать ему свою поддержку. К осени Черчилль пришел к выводу, что трем или четырем графствам можно было бы предложить право остаться в Вестминстере на пять или десять лет. Важно было утвердить ирландский парламент. Опасения оранжистов можно было преодолеть «за несколько лет». По разным причинам, ни оппозиция, ни ирландские националисты не поддержали такой исход дела — по крайней мере, не в этом отношении.

Годом позже, когда законопроект по самоопределению Ирландии был дважды одобрен в Палате Общин и дважды отвергнут в Палате Лордов и перспектива возникновения гражданской войны в Ирландии, войны, которая могла перекинуться и на Британию, стала близкой, Черчилль вернулся к поиску решения. Не будет преувеличением описывать Черчилля в период между сентябрем и ноябрем 1913 года как самого активного в этом отношении члена Кабинета министров. Многих из его коллег, включая премьер-министра, вполне устраивало предоставить ему пройти большую часть пути. На публике он держался между требованием особого к себе отношения со стороны юнионистов Ольстера и требованиями остальной Ирландии закрыть им дорогу. Именно Черчилль в переписке и в переговорах с Бонаром Лау, Остином Чемберленом и Ф. Е. Смитом старался снова исследовать, как использовать это свое положение в практической схеме. Националисты подозревали, что он молчаливо согласился с тем, что в Ирландии было «две нации». К началу марта 1914 года Кабинет министров предложил компромисс (который не нашел поддержки у оппозиции), посредством которого ольстерские графства не будут голосовать за право на самоопределение в течение шести лет.

В свете этой уступки Черчилль вернулся к твердой линии. Четырнадцатого марта в Брэдфорде он говорил, что если уступка будет презрительно отвергнута, настанет время «подвергнуть проверке эти тяжелые вопросы». В течение долгого времени после этого наблюдалась некоторая связь между его должностными делами и ирландским вопросом: Черчилль приказал эскадре линейных кораблей стать на якорь у острова Арран, с видом на отправку десантной партии в Ольстер. «Мятеж» в Куррахе, под Дублином, сопровождавшийся артобстрелом Ольстера, случившимся неделей позже, привел к трагическому и жестокому исходу. Асквит отменил приказ о перемещении линкоров.; впоследствии он заявлял, но, вероятно, фальшиво, что не знал о первоначальном приказе. Депутаты от оппозиции обвиняли Черчилля в том, что он таким образом подстрекал ольстерских добровольцев и что мог начать «ольстерский погром». Керзон заклеймил его как «белфастского мясника». Черчилль защищался в сильных выражениях. Он был несокрушим в том мнении, что если возникает восстание, то оно должно быть подавлено, а если возникает гражданская война, то правительство должно сделать все для победы. Тем не менее, идя на то, что он называл самым большим риском в его карьере, он написал последнее воззвание керзону (по всей видимости, по собственной инициативе) — принять предложенную поправку к Закону о праве на самоопределение. Со своей стороны, Черчилль приложит самые большие усилия к тому, чтобы сделать Ирландию «целостной частью федеральной системы». Черчилль заявлял, что это предложение «изменило политическую ситуацию»; и в самом деле, в июне в Букингемском дворце состоялась межпартийная конференция для того, чтобы найти решение. Она закончилась неудачей. Кабинет министров собрался 24 июля, чтобы опубликовать свои поправки. Тем не менее, проблемы Ольстера и Ирландии были отложены. Министр иностранных дел доложил об австрийском ультиматуме Сербии и о перспективе: четыре великие державы на континенте могут быть втянуты в войну. Первому лорду Адмиралтейства было о чем побеспокоиться»

Глава 3

ОБЪЯВЛЕНИЕ ВОЙНЫ И ЗАКЛЮЧЕНИЕ МИРА

(1914–1922)

Первый лорд Адмиралтейства,

1914–1915

Случайный наблюдатель, доведись ему в июле 1914 года' присутствовать на британских военно-морских маневрах, убедился бы в том, что Британия обладает очень большой мощью. Король Георг V инспектировал объединенные флоты Королевских ВМС в Спитхэде. Для того, чтобы армада проплыла мимо королевской яхты, потребовалось шесть часов. Черчилль описывал это зрелище как «самый огромный сбор ВМС, когда-либо засвидетельствованный в мировой истории»[32]. Ответственность за это развертывание лежала на нем — и лежала еще одной неотложной проблемой. Мобилизация бала одобрена Кабинетом еще весной и не была вызвана развитием событий в Европе. Можно ли было разрешить людям разойтись по домам? Не похоже было, что на заседании Кабинета 24 июля обсуждался этот вопрос. Черчилль уехал на пляжи Норфолка, где он играл с детьми и изредка разговаривал с первым заместителем по морским делам по плохой телефонной линии. И хотя вечером 26 июня Черчилль вернулся в Лондон, принц Луи полагал, по крайней мере впоследствии, что его политический наставник покинул его, чтобы принять критическое решение — «поднять флот по тревоге».

Как и некоторые другие коллеги по Кабинету при таком положении дел, Черчилль находил ход событий зловещим, но до сих пор не мог до конца поверить, что он неуклонно приведет к войне. Его служба давала ему возможность находиться на осевом положении, но одновременно с этим он знал, что не обладает властью ввести страну в состояние войны. Было неясно, при каких именно обстоятельствах Британия вступит в боевые действия, и будет ли Кабинет держаться воедино при принятии такого решения. Черчилль не страдал от беспокойства и задержек, которые огорчали некоторых его коллег. Своей жене он описывал себя как «заинтересованного, приведенного в действие и счастливого» человека, хотя он сознавал, что было ужасно «быть так созданным». Он признавал, что энергичные приготовления, в которые он был вовлечен, обладали для него «отвратительным очарованием». Он все еще хотел приложить все усилия к тому, чтобы сохранить мир, как он его понимал, и не собирался наносить неверный удар[33]. Возможно, он был самым счастливым человеком в Кабинете, а возможно — единственным счастливым. Его задача, как он ее понимал, состояла в том, чтобы сделать в эти критические дни все возможное, чтобы поставить флот на военную ногу. Тем не менее, среди его коллег оставались видные деятели, которые полагали, что энергичные шаги, например, развертывание флота в Северном море, будут провокационными и ускорят конфликт, которого они все еще желали избежать. В этом отношении Черчилль перехитрил Кабинет, добившись, чтобы в частной беседе премьер-министр что-то неохотно проворчал в знак согласия. Энергия Черчилля произвела впечатление на Асквита, но собственная озабоченность премьер-министра на этой стадии касалась единства Кабинета. Черчилль прилагал все силы, чтобы убедить предположительно колебавшегося Ллойд Джорджа в том, что британское вмешательство будет необходимым. Однако в других кругах Либеральной партии энтузиазм военно-морского министра производил обратное действие. Его стремление к переговорам с юнионистскими лидерами воспринималось как подготовка к созданию коалиционного правительства, которое ввергнет Британию в войну в случае раскола либералов. Однако в итоге нарушение Германией нейтралитета Бельгии сократило количество отставок, и именно либеральный кабинет вверг «Британию в войну. «Начинаем боевые действия против Германии», — гласило сообщение, полученное Черчиллем в 23.00 4 августа 1914 года.

Непосредственно в этот момент преобладали чувства радостного возбуждения и волнения. В обществе широко распространилось ожидание, что в Северном море вскоре произойдет решающая битва, которая сможет привести войну к раннему завершению. Сам Черчилль выглядел значительно менее в этом уверенным. В действительности, он отдал приказ флоту сразу после объявления войны следовать плану боевых действий, рассчитанных на год, с максимальными усилиями в течение первых шести месяцев.

Ранее он сам выражал свое мнение о войне в ряде случаев. Например, еще в 1901 году он предсказывал, что война в Европе будет очень сильно отличаться от колониальных войн, даже от южноафриканской, которая стала для британцев привычной. Она может продлиться несколько лет и потребовать привлечения всех ресурсов государства. В конце концов, разруха побежденного будет мало чем отличаться от истощения победителя. В дополнение к этому, он подозревал, что «демократия» будет еще более мстительной, чем Кабинеты. Войны народов будут ужаснее войн королей. Опыт последовавших 12 лет пребывания у власти укрепил его понимание того, что может повлечь за собой мобилизация. Его знания «демократии» также углублялись. Некоторые диссиденты-либералы вкупе с социалистами быстро образовали Союз демократического управления. Они были подвержены убеждении! что «народ» никогда не желает войн, а только лишь бывает в них втянут в результате махинаций правителей. Уинстон очень хорошо знал, насколько неохотно шли сражаться многие из его коллег, и также сам видел некоторые зрелища народного энтузиазма, помогавшего народу убедить себя в необходимости сражаться. Тем не менее, он также знал, что «демократия» была непостоянной. Кто мог сказать, где действительно будет лежать власть, когда развернется шкала войны?

Сейчас проблемы власти были локализованы, но все еще серьезны. Правительство было до сих пор либеральным, и Черчиллю не было особого смысла опасаться за своих коллег. Тем не менее, правление Кабинета в военное время неизбежно оказывалось трудным делом. Сможет ли функционировать «коллективная ответственность»? Окажется ли достаточной существующая модель дискуссий и принятия решений? Формальная власть зиждилась на премьер-министре, но был ли Асквит «военным лидером»? Если станет очевидным, что нет, кто сможет его заменить и как будет происходить такая передача власти? Также возможно было, что раньше или позже «национальное единство» потребует передать власть коалиционному правительству. В таких обстоятельствах Черчилль мог найти себя в политических трудностях. К неизвестности добавлялись вопросы о том, будут ли, и если будут, то когда, Всеобщие выборы, или на каких условиях может быть продлен за предел законной длительности срок существования правительства. Короче говоря, политическая база Черчилля была в разумной степени безопасной, но не защищенной от вызовов, которые придавали ей неощутимость.

Однако именно в сфере его обязанностей эти вопросы власти и ответственности стояли особенно остро. Британские традиция и обычай утверждали политическое главенство гражданских лиц в военных министерствах, но в соответствующих политических сферах политиков и адмиралов не было, и, возможно, не могло быть четкого руководства. В итоге было вероятно, как и в самом деле случилось перед войной, что Черчилль даст себе самое широкое определение власти. Развязывание военных действий еще глубже погрузило его в планирование деталей. Он был неутомим, требователен, проникал повсюду и проявлял воображение. Основной причиной его вторжения была убежденность в том, что общее управление войной — задача правительства. Бывали также случаи, когда Черчилль больше значения придавал своим стратегическим озарениям, чем советам, которые он получал от «соответствующих органов». Конечно, это случалось не всегда, но неизбежно приводило к трениям с теми, у кого складывалось впечатление, что они располагают заключениями профессиональной экспертизы. Было неудивительно, что в горниле сражения предвоенные напряжения только усиливались. Общественному ожиданию большого военно-морского триумфа не было подготовлено должной встречи. Прибытие немецкого боевого крейсера «Гебен» в территориальные воды Турции и импульс, который это событие дало оттоманскому вторжению на территорию Центральных держав — было ударом по тому простому заявлению, что «Британия» запросто «правит морями». Победа британского флота в сражении в Гельголандской бухте не была настолько великой, как любил заявлять Черчилль. В начальные месяцы войны также стало очевидным, что повреждения, которые причинят германские мины и подлодки, будут неисчислимыми. Капитан Роскилл, например, также писал: «Черчиллевское Военно-морское министерство едва ли может быть освобождено от ответственности за беззащитное состояние Скала в 1914 году»[34]. Другие писатели были не столь суровы к неудачам министерства и не подвергали фундаментальной критике действия Черчилля в первые месяцы войны. Было много препятствий и недостатков, но флот оставался готовым к решающей битве, которая все еще могла произойти. В дополнение ко всему, богатое воображение Черчилля и его готовность поставить под вопрос установленные процедуры давали ему некоторые преимущества. Например, он быстро обнаружил возможности «Sigint» и работы военных криптографов. Его интерес ко всяким «приспособлениям» был хорошо известен. Некоторые из этих идей выходили в свет и делали ему честь; другие считались пустяковыми и вскоре забывались всеми, кроме его критиков. Разумеется, его интерес к этим вопросам произрастал не из хорошего технического образования, а, возможно, отражал тот факт, что во всех сферах знаний он был широко образованным самоучкой. Он не замечал тех границ между учебными дисциплинами, которые были воздвигнуты в университетском образовании, но всецело и иногда грубо перешагивал через них в погоне за неожиданным. Возможно также, что наслаждение от удивления и его восхищение «учеными мужами» было дальнейшим выражением его веры в то, что «тотальная война» была «большой игрой», в которой требовались остроумие и ловкость — нечто вроде продленной школьной выходки.

Для Черчилля было возможным пользоваться уважением со стороны его коллег в политике и морских делах и в то же время считаться среди них «совсем сумасшедшим» — так долго, как не продолжается ни одно большое бедствие. «Антверпенское дело» в октябре 1914 года было начальным свидетельством того, что для описания поведения Черчилля почти в равной степени подходили слова «нелепое», и «героическое». В; конце сентября бельгийский укрепленный порт Антверпен подвергался тяжелой осаде немцев. Если бы он пал, Германия получила бы выход на Дюнкерк, Галуа и Бульон, Если бы его сопротивление было подкреплено морским десантом, могла бы возникнуть возможность атаковать растянутый германский фланг. Черчилль решил, что только его личное присутствие может обеспечить необходимую основу сопротивления. Он прибыл в Антверпен из Дюнкерка на «роллс-ройсе» и проехал по всему городу, громко трубя в рог, а на переднем сиденье находился вооруженный охранник, чтобы справляться с неожиданными положениями.

Эта демонстрация не осталась без внимания галантных защитников города, но никак не повлияла на окончательный итог. Вмешательство рухнуло между двух стульев. Британская помощь была слишком мала в масштабе обеспечения эффективной защиты города. Как подготовка, так и снаряжение Королевского военно-морского дивизиона оказались с недостатками. Но даже в этом случае возможно утверждать, что высадка задержала продвижение немцев и сохранила порты Ла-Манша за союзниками. Тем не менее, этот итог был довольно сильно омрачен поведением Черчилля, телеграфировавшего Асквиту с просьбой об отставке с поста военно-морского министра, чтобы принять на себя обвинение за военную операцию в Антверпене. Это предложение изумило его коллег и было отвергнута премьер-министром. Поведение Черчилля подтверждало и лучшие и худшие впечатления. Министр был храбр (безрассудна), и обладал воображением (был порывистым), но он вряд ли мог быть серьезным человеком у власти.

«Антверпенский промах» ускорил падение не Черчилля, а его первого заместителя, принца немецкого происхождения Луи Баттенбергского. Через некоторое время после неудачи британского флота у побережья Чили он был отправлен в отставку. Черчилль решил заменить его «ужасным устройством умственной и физической силы» по имени лорд Фишер, которому в то время стукнуло 73 года. Это было неизбежно рискованное назначение. Если дела на море улучшатся, это будет выглядеть как озарение, но если трудности будут развиваться и дальше, критики сочтут назначение дальнейшим свидетельством того, как плохо Черчилль может судить о человеке. Тем не менее, поначалу совмещение двух столь деятельных людей переубедило общественное мнение. Так как для того, чтобы Первый лорд по морским делам приобрел известность, требовался удобный случай, Черчилль предоставил ему огромную свободу действий. Они вместе начали новую программу по созданию ВМФ. Победа Британии у Фолклендских островов в декабре 1914 года обеспечила великолепный старт новому партнерству. Она была продолжена удачным сражением при Доггер-Банке в январе 1915 года. Политическое положение Черчилля заметно окрепло, но он не пришел к заключению, что удача находилась в какой бы то ни было связи с его собственным относительным невмешательством в вопросы управления.

В этих обстоятельствах военно-морской министр почувствовал, что он может более свободно рассуждать на общие темы управления войной, будучи уверенным, что нападение — лучший вид защиты. Время от времени он замахивался на разнообразные авантюры в Северном море, — например, оккупацию немецкого острова Боркум, что закрыло бы немецкому флоту выход из его гаваней и сделало бы возможным нападение на Шлезвиг-Гольштейн. Тем не менее, именно вступление в войну оттоманской Турции в ноябре 1914 года заставило Черчилля снова подумать о Ближнем Востоке. Существовали опасения, что турецкая армия сможет захватить Суэцский канал. На встрече Военного совета 25 ноября Черчилль настаивал на том, что идеальный способ защитить Египет — это атака на Галлиполийский полуостров. Однако только после просьбы России ослабить турецкое давление на Кавказ идея «демонстрации» в Дарданеллах начала восприниматься серьезно.

Со стороны Черчилля, его постоянно растущий энтузиазм в планировании исходил из ощущения, что ни одна из сторон не обладает достаточной силой, чтобы прорвать оборону противника на западном театре военных действий. Как и остальные его коллеги, он искал новую цель. Военный совет, умело направляемый Черчиллем, 13 января вынес решение, что к февралю Адмиралтейство должно подготовить военно-морской поход с целью бомбардировки и захвата Галлиполийского полуострова с Константинополем в качестве главной цели. Следовательно, двусмысленность и плохое планирование наблюдались с самого начала. Сможет ли флот в одиночку, без поддержки, удержать полуостров и захватить Константинополь? На этот счет существовали серьезные опасения, не в последнюю очередь у самого Фишера, но Черчилль был полон энтузиазма, и в этом отношении старик ничего не смог противопоставить черчиллевскому искусству убеждения и, в чем-то даже таинственно, потерпел неудачу в том, чтобы передать силу своих личных предчувствий относительно экспедиции коллегам. Должны ли там быть сухопутные силы, и если да, то в каком количестве? Однако в этом отношении Китченер, министр обороны, незадолго до начала бомбардировки 19 февраля 1915 года рапортовал Кабинету, что войск, немедленно готовых к отправке на Дарданеллы, нет. Это был еще один поворот сложных взаимоотношений, возникших между Черчиллем и Китченером на суданских полях сражений. Тем не менее, бомбардировка продолжалась (в отношении чего основную ответственность должны разделить Асквит и Черчилль), но не увенчалась успехом. Задержка в освобождении войск сильно раздражала Черчилля, хотя он — парадоксально — все еще страстно желал чисто флотской победы. Ему было досадно, что командующий на месте отказался повторить атаку, которая была близка к успеху 18 марта. За последующее планирование высадки сухопутных войск Черчилль ответственности не нес. Именно Китченер должен был контролировать военные инициативы.

Черчилль продолжал делать оптимистические выклики о возможности победы, но его собственное положение внезапно стало очень рискованным. В середине мая отношения между Черчиллем и Фишером окончательно разрушились. Первый лорд по морским делам объявил, что он больше не может принимать участия в «глупости» при Дарданеллах, и грозился уехать в Шотландию. Предвидя «злобу и злость», которые обрушатся на него, если отставка состоится, Черчилль старался переубедить Фишера, но тщетно. Кризис разрастался именно с той точки, с которой Черчилль ожидал, что он начет сходить на нет и что он сможет удержаться в Адмиралтействе. Премьер-министру стало ясно, что оппозиция причинит ему огромные неприятности, если Черчилль останется на своем посту, а Фишер будет настаивать на отставке. В любом случае, Черчилль, который отнюдь не питал враждебности по отношению к коалиционному правительству, вдруг оказался вовлеченным в его маневры — хотя он не сидел сложа руки и не просто дожидался своей политической кончины. Асквит то ли не мог, то ли не хотел сохранить для Черчилля пост, с которого консерваторы больше всего хотели его убрать. Он должен был удовольствоваться незаметностью поста в казначействе герцогства Ланкастерского и членством в новоорганизованном Комитете по Дарданеллам. Все еще могло быть не совсем потеряно, если бы экспедиция в конце концов увенчалась успехом.

Было нетрудно найти людей, пожирающих глазами впадение Черчилля в немилость. Ссора Фишера с Черчиллем, как ни туманны были ее детали, снабдила на дальнейшее амуницией тех, кто считал, что с военно-морским министром невозможно работать. У него действительно было несколько хороших идей, но слишком слабое чувство меры. Хотя ему было всего сорок, некоторым политическим комментаторам казалось, что его карьера закончена. Между тем, по окончании к осени галлиполийской кампании, позиция Черчилля становилась все более непригодной для обороны. Чем больше он старался отстоять правильность своих прежних решений или защитить специфические действия в настоящем, тем больше он отождествлялся коллегами и обществом с человеком, озабоченным поисками козла отпущения, как главный архитектор того, что позже обернулось бедствием. Его противостояние окончательной эвакуации стало выглядеть просто упрямством. Понимая, насколько слабым стало его влияние, Черчилль искал возможность окончательно уйти из правительства и настаивал, чтобы Асквит сделал его полевым командиром, но никаких немедленных предложений не поступало. Когда он был исключен из состава Военного комитета, сменившего в ноябре Комитет по Дарданеллам, Черчилль формально подал в отставку.

[27] Кейт Роббинс. Сэр Эдвард Грей. Лондон, 1971. С.244.

[28] Ричард Хоус. Бывший моряк: Черчилль и войны на море. Лондон, 1985. Стефан Росскил. Черчилль и адмиралы. Лондон. 1977. Бернард Семмель. Либерализм и военно-морская стратегия: идеология, интересы и морская мощь во времена Мирной Британии. Бостон, 1986. С. 131–137.

[29] Слабоумие (фр.). — Ред.

[30] Рандолф С. Черчилль. Уинстон С. Черчилль. Т. Н. Юный государственный деятель. 1901–1914. Лондон, 1967. С.607.

[31] Там же. С. 401–468.

[32] Уинстон С. Черчилль. Мировой кризис. 1911–1918. Т. 1. Лондон, 1938. С. 153.

[33] Рандолф С. Черчилль. Уинстон С. Черчилль. Т. 2. Молодой государственный деятель. 1901–1904. Лондон. 1967. С. 610–611.

[34] Стефен Роскилл. Черчилль и адмиралы. Лондон. 1977. С. 35.