Черчиль: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Книга могла бы произвести гораздо большее впечатление, не появись она в тот самый месяц, когда заголовками газет завладела новая война. В самом деле, в день опубликования книги Черчилль находился на борту корабля, направлявшегося в Южную Африку, где только что началась англо-бурская война. Он получил назначение корреспондентом «Морнинг пост», с существенным жалованием. Но даже в этом случае он не смог устоять перед возможностью обрести немного военной славы и добился назначения в Ланкаширский гусарский полк. Для того, чтобы двусмысленность его положения стала весьма наглядной, много времени не понадобилось. Он получил место на бронепоезде, доставившем его почти к самым местам боев, в Наталь. Поезд был сброшен с рельсов и угодил в засаду. Черчилль был вовлечен в неизбежную рукопашную и впоследствии взят в плен. Подробности этого дела в определенной мере спорны. Кем он был — невоюющим журналистом или солдатом? Определенные противоречия возникли также относительно точных обстоятельств его побега из заключения в Претории. Прав ли он был, сбежав в одиночку, когда изначальный план заключался в том, что три человека сбегут? Бесспорно лишь то, что когда 23 декабря 1899 года он достиг Дурбана, он был героем, которого искала вся империя после серии суровых неудач, испытанных ранее в том же месяце. Он это знал. И с охотой подчинился требованию выступить публично.

Свои слова он немедленно сопроводил действиями, вступив в Южноафриканский полк легкой кавалерии, продолжая быть военным корреспондентом. Оставшись в Южной Африке на следующие шесть месяцев, он стал свидетелем большей части важнейших вооруженных столкновений этого периода. Он быстро перемещался с места на место, и его сводки возбуждали огромный интерес. Сражался он не слишком много. Он занимался новой книгой, на основе собственных впечатлений, которая называлась «Лондон — Ледисмит, через Преторию» (за которой должно было последовать продолжение, «Март Яна Гамильтона»), и получил радостные вести о том, что его побег и та известность, которую он получил, увеличили раскупаемость других его книг. Он уже начал делать серьезные деньги, но был настолько занят, что почти не имел возможности их тратить. Теперь надо было ответить на стоявший перед ним вопрос: когда настанет пора вернуться домой и начать серьезно заниматься политикой, так как все, что он до сих пор сделал, было всего лишь подготовкой восхождения к власти.

Еще во время отпусков домой из Индии он начал добиваться известности. Летом 1897 года в Клавертон-Мэнор, за городом Бат состоялась его первая встреча с общественностью. Он полагал, что начинается подъем либерал-демократии, и сопоставлял ее преимущества «с пересохшей трубой радикализма». Годом позже он удачно выступил на многолюдном митинге в Брэдфорде и получил намек — не спускать глаз с Центрального избирательного округа. После этой речи Уинстон почувствовал огромное облегчение. Он был уверен, что при наличии практики сможет достичь большой власти при поддержке общественности. Его дефект речи был не таким уж препятствием, которым, как он боялся, мог быть.

Тем не менее, случилось так, что Уинстон смог претендовать на мандат депутата от Ланкашира раньше, чем на Йоркширский. Летом 1899 года, между возвращением из Индии и отправкой в Южную Африку, он боролся за победу на дополнительных выборах в Олдхэме, где умер один из членов парламента от этого округа. Черчилль, однако, не получил места в парламенте, но среди прочих был заверен Бальфуром, что вскоре все окончится благополучно. Поэтому, несмотря на возбуждение от событий в Южной Африке, Черчилль не хотел быть за пределами страны, когда будут происходить Всеобщие выборы. Взятие Претории позволяло предположить, что война практически закончилась — хотя это предположение оказалось неверным, — и Черчилль отплыл домой. К тому времени, как он сошел на берег в Саутгемптоне 20 июля, он закончил последнюю из своих четырех книг о войне. Каждому хотелось встретить знаменитого автора этих бестселлеров[9].

Хотя он получил приглашения и от других округов, Черчилль вскоре отдал предпочтение Олдхэму. Среди огромных толп и в праздничной атмосфере местный оркестр играл «Вот приближается победоносный герой». Однако в действительности, когда в начале октября начались Всеобщие выборы, Черчиллю пришлось выдержать яростную схватку, прежде чем победить. Не было никакого сомнения в том, что именно готовность лорда Чемберлена, министра по делам колоний, приехать и провести агитацию в его пользу, помогла ему одержать победу в так называемых «выборах цвета хаки». Волна эмоций взметнулась до небес, и Южная Африка была на ее гребне. Черчилль был восхищен результатами, но почти что в момент победы осознал, что Олдхэм, по большому счету, прочного положения не давал. Благодаря лорда Солсбери за его поздравление, Черчилль отметил: из цифр ему стало ясно, что на вершину его вознесла лишь личная популярность, возникшая из того, что он оптимистически называл ’’последней южноафриканской войной».

Короче говоря, как бы то ни было, он очутился там, где хотел быть всегда, с тех самых пор, как впервые подумал о занятиях политикой. Ему было всего еще 25, и он достиг Вестминстера. В январе 1898 года он в таких выражениях писал матери из Бангалора: «В политике человек — как я это понимаю — держится не на том, что он делает, а на том, что он из себя представляет. Это не так сильно зависит от мозгов, как от свойств личности и оригинальности. Представительство — связи — могущественные друзья — имя — добросовестное следование хорошему совету — все эти вещи играют роль — но они ведут лишь до определенной границы. Их наличие обеспечивает доступ в политические круги. В конечном счете — каждый должен быть оценен — и если будет сделан вывод, что ему лично не нужно ничего, это обеспечит ему общественное доверие»[10].

Представительство, связи, могущественные друзья и имя в самом деле помогли ему быть допущенным в политические круги, хотя он также мог чувствовать некоторое удовлетворение и получить определенную уверенность от собственных энергичных усилий. Известность, хотя бы и дурная слава, забросили его в Палату Общин, но он понимал, что власть основывается на общественном доверии, которого он еще не заслужил. И теперь наступило время проверки.

Глава 2

ПАРЛАМЕНТСКИЕ ГОНКИ

Член парламента от тори

В Бангалоре Черчилль размышлял о своей будущей карьере в британской политике и планировал ее в значительной степени детально, но об Олдхэме никогда и не думал. Большинство его избирателей, вероятно, принадлежали к рабочему классу, несмотря на расширение прав на участие в выборах. Мрачным соображениям о городе текстильщиков к северу от Манчестера не было места в его сознании. Он не понаслышке был знаком с огромными пространствами Британской империи, но с большими пространствами собственно Британии знаком не был. До своего избрания в Олдхэме на севере Англии он был всего несколько раз. Шотландия была «терра инкогнито». Этот молодой герой Северо-Западной Границы, Верхнего Нила и южноафриканских плато ничего не знал о мире текстильных фабрик и механических мастерских, а также о каких бы то ни было мастерских вообще. Люди, поддержавшие олдхэмского атлета, ничего не знали о поло. Гладкое круглое лицо и нежные руки Черчилля резко отличались от их собственных. Тем более, в физическом плане Черчилль не особенно впечатлял, будучи 5 футов и 6,5 дюймов ростом. Сам по себе он ничем не отличался — что, возможно, объясняло его повышенное внимание к одежде и, в особенности, к шляпам. Одной из потерь, о которых он особенно сожалел при выходе в отставку, было то, что он больше не сможет носить военную форму, которая ему очень нравилась. Оставалось гадать, до какой степени, если не во всем, новый член парламента и его избиратели будут оказывать влияние друг на друга.

Триумф в Олдхэме почти наверняка должен был заставить его сформулировать, что именно могло называться политикой. Его оппоненты — либералы были в ярости от того, что предвыборная агитация Черчилля больше упирала на его «беспримерное личное мужество», чем на освещение политических положений, включенных в нее. Острая необходимость, возникавшая в ходе кампании, вынудила его сделать ряд заявлений по поводу таинственных аспектов церковной политики, но теперь он должен был полностью и определенно высказаться по другим темам общего характера. Но даже в этих обстоятельствах он отказывался считать, что личное мужество никак не влияет на жизнь политика. Он до сих пор полагал, что люди голосуют больше за реального человека, чем просто за выполнение программы — и до сих пор не оставил идею написать о Гарибальди или Линкольне, мужчинах, служивших воплощением этого его убеждения.

Слово «мужчины» использовалось намеренно. Со времен обучения в школе он находился в обществе, преобладающую часть которого составляли мужчины. В 1897 году в комментариях к «Эньюэл реджистер» он высказывал свое непоколебимое неприятие нелепого движения за предоставление женщинам права голоса. Если это когда-нибудь произойдет, в конечном счете возникает необходимость позволить женщинам заседать в Вестминстере, а это будет катастрофой, так как «если однажды дать право голоса огромному количеству женщин, составляющих большинство в обществе, то вся власть перейдет в их руки»[11]. За все время он ни разу не встретил женщину, которая заставила бы его рассуждать об этой перспективе с каким-либо другим чувством, кроме ужаса. Он испытывал своего рода влечение к мисс Памеле Плоуден, с которой познакомился в Индии, но тут появились более интересные занятия, чем лелеять это чувство. Ему было ясно, что женщины до сих пор совершают странные поступки. Его мать, например, только что вышла замуж за его сверстника, Джорджа Корнуоллис-Уэста. Мисс Плоуден была обручена с графом Литтоном, чья сестра была ревностной защитницей предоставления женщинам права голоса.

Весь предыдущий опыт подтверждал его убеждение в том, что судьба Британии никогда не должна быть оторвана от Британской империи. Ход решений по фабричным делам во внутренней политике основывался именно на этом краеугольном камне. Когда он впервые отправился в Индию, директор его школы рассказывал ему, что он будет свидетелем «самой интересной административной работы, которая когда-либо проводилась среди людей»[12]. Осмотревшись, Черчилль согласился и убеждал иностранцев самих приехать и посмотреть, какая замечательная работа была проделана британцами в Индии. В своем первом публичном выступлении в Бате, в 1897 году, в год 60-летнего юбилея царствования королевы Виктории, он язвительно прошелся в отношении тех, кто полагал, что Британская империя достигла зенита своей славы и власти и теперь начинает стремиться к закату. Он уничижительно окрестил таких людей «кликушами». Напротив, энергия и жизненная сила его расы позволит Британии выполнить свою задачу по установлению мира, цивилизации и правильного управления во всех точках земного шара, где только возможно. Это была та самая чеканная речь, которая ему так нравилась. Он не был из тех, кто подвергает опыт истории анализу с позиции цен и выгоды. Его вера в «нашу расу и нашу кровь» твердо подкреплялась впечатлениями о людях 21-го уланского полка в Судане.

Но даже в этом случае, в начале нового века существовали некоторые причины для озабоченности. Не к чести Британской империи, он не видел никакой пользы от возможного конфликта с Россией. Как патриотизм мог выродиться в ханжество, так и здоровый империализм мог опуститься до шовинизма. Британцы приносили верховный порядок, но за определенную цену, цену, в которую надо было включить и собственную их коррумпированность. На северо-западной границе он знал, что на войне не просят и не дают передышки, но чувствовал, что по природе вещей до достижения стабильного урегулирования было еще ох, как далеко, и грядет огромная волна жестокого самоубийства. В Судане он был подавлен поведением цивилизованных завоевателей, закопавших тело Махди, а голову его отправивших в Каир. Он даже полностью отдавал себе отчет в том, что в отношении военного противостояния в Южной Африке было изначально проявлено много лишнего оптимизма. И не больше не меньше как министр по делам колоний, благодаря Черчилля за книгу «Речная война», отмечал в марте 1900 года, что «наша расширенная империя вынуждает нас к перенапряжению наших военных ресурсов, к чему мы недостаточно подготовлены»[13].

Именно в этом контексте его мысли снова обращались к родной стране. Он допускал, что дипломатические манеры США были отталкивающими, но что его привлекало в американцах — так это то, как они действовали недавно в испано-американской войне. В 1898 году он провозгласил одним из своих политических принципов содействие достижению хорошего взаимопонимания между странами англоговорящего общества. Министр по делам колоний, у которого теперь жена была американкой, казалось, тоже разделял эту точку зрения. Мать Черчилля играла в этом свою роль, начиная выпуск того, что впоследствии оказалось недолговечным «Англо саксонским обозрением», преследовавшим в общем те же цели. Сын ее относился к лозунгу «Кровь гуще, чем вода» с тех позиций, что он уже давным-давно отправлен в мюзик-холлы кабаков и пивных. Тем не менее, «янки Мальборо» поддерживал попытку совместить две составляющих своего происхождения и одобрительно откликался об «англоговорящем народе».

Презрение, испытываемое Черчиллем к дешевой империалистической продукции для многих тысяч простых людей, не вполне согласовывалось с его активностью в последующие за избранием месяцы. Соображения о том, что было бы благоразумным купить дом в своем избирательном округе, никогда не приходили ему в голову. Вместо этого он отправился в поездку для изучения Британии, дав в общей сложности 29 лекций по всему королевству о своих южноафриканских впечатлениях и публикациях. За этой поездкой последовала такая же по США и Канаде. Эти занятия существенно укрепили финансовое положение Черчилля. В новогодний праздник 1901 года он гордо докладывал матери из Торонто, что менее чем за два года заработал 10 000 фунтов стерлингов, не имея первоначального капитала. Политику с его честолюбием была необходима подобная поддержка. Новость о смерти королевы Виктории застигла его в Виннипеге. На следующий месяц, в начале нового царствования, он произнес свою первую речь в Палате Общин.

Новый член парламента не выглядел чужаком в Палате Общин, хотя лишь немногие парламентарии хорошо его знали. Он никуда не мог деться от того, что его воспринимали как сына его отца. Он был еще совсем начинающим молодым человеком, но по результатам можно было предположить, что находится наравне с такими важными фигурами, как Бальфур или Чемберлен. Консервативная партия стремилась использовать славу Черчилля в своих целях, но Черчиллю не особенно хотелось, чтобы его использовали. Попав в парламент так, как он это сделал, он оказался свободным от каких-либо обязательств перед партийной организацией. В итоге ему удалось найти новый способ остаться в относительно независимом положении. В самом правительстве после выборов произошли перестановки, и было похоже, что лорд Солсбери вскоре освободит дорогу своему племяннику, Бальфуру. Перемены произошли в июле 1902 года, и к этому времени Черчилль уже сделал себе имя, в частности, своими нападками на Бродерика из Военного министерства, который добивался увеличения войск, расквартированных в Англии, на три армейских корпуса. Черчилль сыграл существенную роль в провале предложения. Он только укрепил свою веру в верховенство флота. В общем, его присутствие и предложения воспринимались со смесью забавы, зависти и понимания. Нервозное возбуждение, кипевшее в нем — было замечено, что он никогда не мог сидеть спокойно — было одновременно тревожащим и стимулирующим. Едва ли было удивительным, что Бальфур не предложил Черчиллю поста в формируемом им правительстве — но если бы он это сделал, в будущем события приняли бы совсем другой оборот.

Немалое время Черчилль проводил в компании так называемых «хулиганов», маленькой группы тори вокруг лорда Хью Сесила, одного из сыновей премьер-министра. Все они очень любили поговорить. Голос лорда Хью до известной степени напоминал печальное, но мелодичное утиное кряканье. Черчилль эффективно «открякивался». Одним из недостатков лорда Хью была уверенность, что правильное отделено от неправильного бездонной пропастью и отвесными скалами[14]. И хотя он продолжал нравиться Черчиллю, едва ли он был подходящим попутчиком на пути к власти. Со своей стороны, лорд Хью обнаруживал «прискорбную нестабильность» в своем компаньоне. Стычки «хулиганов» воскресили в памяти некоторых воспоминания о бывшей «Четвертой партии», в которой наряду с нынешним премьер-министром принимал активное участие лорд Рандолф. Тем не менее на своем новом посту Бальфур пришел к пониманию того, насколько сложно удерживать партию слитой воедино. После мая 1903 года, когда Чемберлен во всеуслышание заявил о том, что он верит в протекционистскую реформу с прилагаемыми преимущественными правами империи, премьер-министр силился отыскать способ укрепления единства. Что же будет делать Черчилль?

Вполне вероятно, что его мог бы привлечь новый курс Чемберлена. Лорд Рандолф в прошлом отклонялся в сторону «справедливой торговли». Уинстон же на деле двигался в прямо противоположном направлении, возможно, из-за того, что произносимые им в своем избирательном округе речи убедили его в том, что избиратели до сих пор всецело поддерживают беспошлинную торговлю. Он сам заявил о своей оппозиции «империи на самообеспечении», о чем написал премьер-министру в весьма крепких выражениях. Его абсолютная преданность была гарантирована Бальфуру в попытках отстоять политику беспошлинной торговли и дух партии тори, но любая перемена курса заставит его переосмыслить свою политическую позицию. Протекционистская политика повлечет за собой коммерческую катастрофу и «американизацию английской политики». Естественно, Бальфур ничего на это не ответил.

Через несколько дней Уинстон написал послание лидеру оппозиции, Кемпбелл-Баннерману, предлагая совместные действия по защите беспошлинной торговли. Связь с либералами не являлась чем-то новым. Почти с того самого времени, как Черчилль попал в Палату Общин, он исследовал возможность создания «средней партии», но с тех пор, как в спор был вовлечен лорд Розбери, впереди, по-видимому, лежала целая жизнь в неопределенности. Теперь откладывать было нельзя. В послании Черчилль указывал на трудность положения, в котором очутились все разумные и умеренные люди (иначе говоря, такие как он). В то время как Бальфур старался расширить круг своих сторонников с помощью серии головоломных маневров, отклонение Черчилля в сторону либералов все больше росло и становилось все более заметным. Его выступления стали еще более критическими. Бальфур подвергался сухим, тщательно подготовленным ударам. Однако, хотя повестка от консерваторов о необходимости присутствовать на заседании парламента была изъята в январе 1904 года, окончательный разрыв произошел не раньше мая, когда он перешел в кресло на той стороне Палаты Общин, где сидела оппозиция. Теперь он представлял из себя полностью оперившегося либерала, который, по его словам, ненавидел партию тори, ее членов, их слова и их методы. Члены парламента от тори сочли эту ненависть невероятной и нетерпимой. Они избегали его лично и травили его в политическом смысле. В прошлом Черчилль подвергался нападкам: например, от партийного организатора тори в парламенте, лорда Линдсея, за то, что «разглагольствовал в своей обычной пустой и самодовольной манере». Теперь, однако же, переход Черчилля в стан врага вызвал резкие нападки. Критические голоса, сопровождавшие его избрание в Палату Общин, больше не умолкали: Уинстон оказался тщеславным, наглым, нахальным и ненадежным; короче говоря, пользуясь описанием, примененным к королю Эдуарду, он был «хамом от рождения»[15].

Член парламента от либералов

Так почему же Черчилль предпринял этот важный шаг? Прямой ответ на этот вопрос казался таким: из-за своей веры в право беспошлинной торговли. Он утверждал, что будет катастрофическим шагом закладывать фундамент демократической империи на протекционистских пошлинах на продукты питания. Британская империя не должна отгораживаться стеной, словно какой-нибудь средневековой город. Тем не менее лишь немногие полагали, что риторическое повторение кобденизма[16] являлось достаточным объяснением его поведения. Он окончательно отошел от консерваторов из-за того, что под Бальфуром не было перспектив быстрого продвижения, и потому что, чувствовал, что маятник пошел в другую сторону? Если он хотел связать себя с партией, которая могла доминировать следующие десять лет, он не мог ждать, пока либералы победят на следующих Всеобщих выборах. Он должен был действовать сейчас же, и, если его уход из партии тори сопровождался ядовитейшими нападками консерваторов, то его проникновение в самую сердцевину либерализма должно было быть вкрадчивым. Конечно, Черчилль заявил о своей искренности и постарался сохранить хорошие взаимоотношения с теми, с кем он прилюдно и шумно поссорился, но нельзя было ожидать, что им движет желание занять какой-нибудь пост.

Как бы ни интерпретировались его действия, они были, очевидно, рискованной игрой. Консервативная партия была в замешательстве, но поскольку изнутри либералы были ненамного лучше организованы, она еще могла добиться победы на следующих Всеобщих выборах. В дополнение ко всему, Черчилль должен был иметь дело с критическими замечаниями по поводу того, что выражать ненависть по отношению к партии столь скоро после избрания под ее покровительством было несколько опрометчиво. Как первоначальное, так и последующее решения указывали на недостаток здравого смысла. Ответ на эту критику можно было напечатать вместе с биографией лорда Рандолфа, на что он уже подрядился.

В изображении отца, вышедшем из-под пера сына, особым образом соединились острота и изящество. Уинстону было невероятно больно рассказывать о том, что изображалось как великая трагедия, хотя он и продемонстрировал подходящий к случаю талант в периодизации материала и обзоре некоторых событий. Вышедшая в январе 1906 года книга сразу же привлекла к себе внимание критики. Ее также хорошо раскупали. В этой работе не было общепринятого благочестия. Последний биограф лорда Рандолфа абсолютно правильно обратил внимание на то, каким образом Черчилль предпочитал не придавать значения или не помещать в лидирующий контекст некоторые материалы, к которым он имел доступ. Едва ли было удивительным, что это стало тем самым случаем, когда в двух солидных томах содержится одно лишь чуть замаскированное положение. Лорд Рандолф полагал, что раскрытию «демократии тори» следовало придавать особое внимание. Его поддержка этого положения уберегала партию тори от сползания в пропасть умирающих систем. Он служил орудием, обеспечивающим поддержку тори среди народных масс. Если бы не его усилия, британская политика основывалась бы более на социальном, чем на политическом разделении. Он был убежден, что политические институты страны до сих пор пользуются уважением британского народа. Его отставка свидетельствовала о последовательности, а не о своенравии. Это было тем посланием, которое сын должен был сообщить.

В тот же месяц, когда вышла из печати биография лорда Рандолфа, Черчилль вернулся в Палату Общин как член парламента от либералов, представляющий Северо-Западный Манчестер — округ, который на прошлых выборах опять поддержал единственного кандидата-консерватора. Он был внесен в парламент приливом побед либералов по всей стране. Черчилль заявлял, что тори постигла та непоправимая катастрофа, которой страшился и которую старался предотвратить его отец, будто у власти старая компания оставалась только благодаря усилиям лорда Рандолфа, а она с ним еще и неблагодарно обошлась. Черчилль был в восторге от того, что обстоятельства позволили ему совершить прорыв вместе с партией либералов, будучи все еще таким молодым. Теперь он собирался посвятить себя общественным делам. Такое толкование позволило ему доказать последовательность собственного поведения, ибо сама логика «демократии тори» указывала на либерализм.

То, что любая партия является недостаточным кораблем, было более чем подозрением. В резюме, завершавшем биографию лорда Рандолфа, Черчилль обращался к той «Англии», которая существовала вне хорошо натасканных масс, которые были винтиками партийных механизмов», и к тем мудрым, кто без самообмана смотрел на слабость обеих политических партий[17]. Даже в момент вступления в ряды Либеральной партии он исключительно с неохотой принимал необходимость какого бы то ни было вида партийной дисциплины. Он был не одинок в этой оговорке. В годах, лежавших впереди, еще будет масса случаев, в которых выяснится, что жестокая конфронтация партий скорее мешает, чем содействует интересам народа.

Заместитель министра по делам колоний

Кемпбелл-Баннерман сформировал свое либеральное правительство в декабре 1905 года, и, к удивлению многих, в его новой партии за пост зам. министра сражался Черчилль и получил это место. Премьер-министр хорошо представлял себе, что он сильно рискует, предлагая Черчиллю это назначение. Бывалые либералы восприняли новое назначение с подозрением: его, слишком очевидно молодого да раннего, неплохо было бы придержать: пусть подождет. Черчиллю и в самом деле надо было многое узнать о Либеральной партии. В парламенте 1906 года на скамьях либералов собралось столько религиозных нонконформистов[18], сколько не собиралось со времен Кромвеля. Воинствующий Раскол был для Черчилля незнакомым миром, и он не проявлял особого желания вступить в Нонконформистскую церковь, хотя она являлась жизненно важной составляющей либерализма того времени. Были веские основания предполагать, что Черчилль не проявляет энтузиазма в отношении антиалкогольного законодательства. А на какой позиции он находился по вопросу самоопределения Ирландии? По этому вопросу либералы будут, предполагаемо, шаг за шагом продвигаться вперед, но даже будучи либералом, Черчилль до сих пор объявлял, что не будет поддерживать законопроект по Ирландии, который мог нанести вред эффективной целостности Соединенного Королевства. А на какой позиции он находился по отношению к социальной политике? Еще в 1901 году он прочитал «Бедность: изучение городской жизни» Сибома Роунтри — расследование социальных условий Йорка. Отмечая, что он не видит особенной чести у империи, повелевающей морскими волнами, но не способной очистить собственные канализационные трубы, он пытался найти половинчатую политику — «координировать развитие и экспансию с прогрессом в социальном благоустройстве и здравоохранении». Оставалось неясным, придутся ли его идеи, хотя бы и очень расплывчато сформулированные, по вкусу либералам.

В этих обстоятельствах, возможно, не было удивительным, что Черчилль решил принять предложение занять пост заместителя министра по делам колоний. Грядущее урегулирование было одним из самых важных пунктов повестки дня, и никто не мог поставить под сомнение тот факт, что его впечатления о Южной Африке были из первых рук. Он понимал также, что будет иметь возможность делать замечания в Палате Общин, с тех пор как лорд Элджин, министр по делам колоний, засел в Палате Лордов. Черчилль был об Элджине невысокого мнения, когда тот был вице-королем Индии, а Черчилль — простым субалтерном. В их новых взаимоотношениях у Черчилля руки чесались присвоить власти столько, сколько сможет, но Элджин цепко держался за бразды правления. Понятно, что в конце концов Уинстон полюбил свою службу и с головой бросился в разнообразные ее сферы с характерным излишним усердием. Элджин решил предоставить Черчиллю доступ ко всем делам, но поскольку она не так, чтобы лишиться собственного верховного контроля[19].

Существенное началось сразу, еще до того, как был затронут вопрос о Южной Африке. Черчилль настаивал, и весьма удачно, на предоставлении новой конституции для Трансвааля, с великодушным предоставлением расширенного права голоса (на основе ошибочного допущения, что это поможет «британскому» элементу). Он красноречиво говорил о необходимости примирения между британцами и бурами — точка зрения, к которой он пришел к концу пребывания в Южной Африке. Такой пример будет воодушевляющим как для простых людей, так и для великих империй повсюду в мире. В чем была и оставалась трудность, так это в том, чтобы проникнуть за завесу риторики. Он не отказался от своего имперского энтузиазма, став либералом, но либералов несколько смущала империя. Он отказался быть запуганным фанатиками, наподобие Лео Амери, и заняться разработкой планов более близкой координации. Проводя аналогию с 600-летним строительством Кёльнского собора, Черчилль настаивал на необычном для него терпении — «не надо нас торопить». Для строительства Британской империи надо было использовать и более неподатливые, и более неуловимые материалы, чем те, которые шли на строительство собора. С «колониалами» это уже частично обсуждалось — и больше не было необходимости обедать с премьер-министром Австралии Альфредом Декином, чьи предложения по этому вопросу были беспокояще прямолинейными. Конечно, частично это было из-за того, что во множестве разговоров на тему льготных таможенных пошлин империи тон британского правительства оставался слишком негативным. «Мы не предоставим ни единого фартинга льготных таможенных пошлин ни на единое зернышко перца», — объявлял Черчилль. Асквит, министр финансов, прямо говорил премьерам колоний в 1907 году, что британское правительство не будет по-разному обращаться с «иностранцами» и «колониями». Со своей стороны Черчилль заявлял, что когда в перспективе будет достигнута унификация империи, в истории Британии конференция сохранится как тот самый случай, когда одна большая ошибка возвращает то, чего уже удалось избежать[20].

[9] Уинстон С. Черчилль. Лондон — Ледисмит, через Преторию. Лондон, 1900, Март Яна Гамильтона. Лондон, 1900.

[10] Уинстон С. Черчилль. Том I. Часть 2, Лондон, 1967, С 863–864.

[11] Рандолф С. Черчилль. Уинстон. С. Черчилль. col1_4 С. 765.

[12] Там же. С. 322–323.

[13] Там же. С. 518–519.

[14] Артур Мейя. Лорд Хью Сесил: Религия и свободы, в изд. Дж. А. Томпсон и Артур Мейя. Консерватизм времен короля Эдуарда: пять исследований в адаптации. Лондон, 1928. С.21.

[15] Джон Винсент. Изд.: Кроуфордские записи: дневники Дэвида Линдсея, 27-го графа Кроуфордского, 10-го графа Балкарского, 1871–1940, с 1891 по 1940 годы. Манчестер, 1984. С. 59 и 83.

[16] Р. Кобден — английский политический деятель (1804–1865). Возглавлял сторонников свободы торговли. — Ред.

[17] Уинстон С. Черчилль. Лорд Рандолф Черчилль. Т. Н. Лондон, 1906. С. 488–489.

[18] Нонконформисты — в данном случае члены религиозных организаций, отстаивающих свою независимость от господствующей или государственной церкви. — Ред.

[19] Рональд Гиам. Элджин и Черчилль в Министерстве по делам колоний: 1905–1908: Водораздел между Империей и Содружеством. Лондон, 1968.

[20] Там же. С. 342.