Разруха: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Успокаивало лишь то, что их мужья не участвовали в этих прениях. Расплывшиеся, в растянутых «трениках», полысевшие, похожие друг на друга, как двуяйцовые близнецы, они или смотрели очередной матч по «Ринг ТВ», или выпивали на первом этаже в магазине с мужиками. «Сейчас соседка справа назовет свою оппонентку „старой лохматой калошей“», — подумал я, но был приятно удивлен.

— Шлюха!..

— Господи, прости ее, она сама не ведает, что несет! Простите, но вы… у меня просто нет слов! Ведь это вы изменяете мужу с парнем из магазина, это все знают! Во всяком случае, я могу под этим подписаться! Вот именно, подписаться! И подпишусь!

— Вылазь из интернета, потому что госпожа Икономова должна позвонить нужному человеку… и не выматывай мне нервы! Рискуешь…

Сейчас одна из массивных железных дверей оглушительно захлопнется, а за ней — другая, еще более устрашающе и непробиваемо бронированная. Наших соседей слева и справа обворовывали дважды, а нас — всего раз. Унесли мамино обручальное кольцо и авторучку «Монблан» с золотым пером, которую я хотел продать, чтобы оплатить счета за отопление и (теперь я это понял) последнюю теплоту Вероники. По всей Софии окна до третьего этажа забраны решетками, во всем мире нет более зарешеченного и более похожего на тюрьму города. Мы живем в узилище вожделенной свободы, наши двери — уже не открываются для общения, став для него преградой; стальные, окрашенные суриком двери — путь не к сердцам, а к страху, они предназначены для того, чтобы запирать. Черт побери, как же мы, тогда молодые писатели, восторгались отчуждением, усматривали его в лживости и развращенности «развитого» социализма, глодали эту кость, чтобы обожраться ею в конечном итоге. Сегодня все разрешено и, в первую очередь, несчастье. Это называют переходным периодом — но куда ведет этот переход?

— Ты меня поняла? Мать твою и в звезды, и в созвездия, и в черные дыры…

— Попрошу меня больше не беспокоить, я вам больше не открою… ни за что на свете не открою дверь. Вы не Рыба, вы чудовище! Ихтиозавр… вот именно, ихтиозавр! — Кажется, она расплакалась. Но и соседка справа тоже всхлипнула, пытаясь унять беззвучное истеричное рыдание.

«Люди массово сходят с ума, — огорченно подумал я, — а наша свобода так наивна, потому что они просто не понимают, что не существует свободы для всех, она — личное, интимное, духовное чувство. Людей объединяла несвобода, и без нее они вдруг осиротели, остались беспомощны и одиноки. Но, боже мой, они ведь не такие».

Полная луна устроилась у меня на коленях, осветив полинявшие трусы; слова бежали от меня как прокаженные. Раньше слова затопляли меня, врывались в мое сознание, как стаи рыб, я не успевал ловить их — они пьянили, затягивали в обреченность прекрасного, у меня возникало чувство, что мне их диктует некий Блаженный или Отшельник, что, переполненный ими, умением выразить себя в них, я начну ими захлебываться, начну заикаться. Слова внушали мне гордость за себя самого, за то, что я борюсь — пусть не побеждая, но своим сопротивлением участвуя… А теперь меня охватил страх. Страх придавливает нас, гнет к земле, делает бессловесными. Тот страх двенадцатилетней давности был другим, более прямым, более легким, сопротивление создавало ореол, потому что у всех была уверенность в завтрашнем дне: возможность оплатить свет и отопление в доме, отдых на море и кусок мяса на сковородке. Да, в магазинах не было черной икры, но на столах у каждого была попара[7] на завтрак и мясо на обед. Я иногда думаю, что тогда была виновата Система, а сейчас, похоже, виноваты мы все. Если все испытывают чувство вины, то виновных нет… Именно так мы позволили себя ограбить!

Настойчиво звякнул входной звонок. Так взорвать ночной покой могла только Катарина — младшую дочь мы назвали этим головокружительным, не типичным для нашей семьи и страны именем. Именно Катарина, а не Екатерина. Я тут же представил себе ее — растрепанную, близорукую и именно поэтому — всевидящую (мы всё не можем собрать деньги на операцию, чтобы укротить ее диоптрии), с размытыми тенями под глазами, превращающими ее лицо в негатив, в полное отрицание. Она не пошла на похороны бабушки, предполагаю, потому что действительно любила ее. Я заранее знал, что так будет, поэтому, наверное, и подкрепил свою силу воли в баре у Иванны. Вероника — наивный человек, утром я хватил и водки, не только пива — в этом своем официальном зимне-летнем костюме, пропахший дезодорантом, который одна мужеподобная феминистка подарила моей женственной супруге. Я не хотел, не мог вынести разговора с Катариной, поэтому и уставился в компьютерное скудоумие.

Если и есть что-то, что никогда меня не разочаровывало, так это Созополь, лето в умопомрачительном Созополе. Одни восторгаются Парижем, другие предпочитают Рим или Венецию, а я обожаю Созополь — свободу его моря и воздуха, которая никогда не переходит в демократию. Тайна моей жизни глубоко встроена в этот город, и, что куда важней, он весь — ожидание. Глумясь над собой, я огромными буквами во весь экран компьютера написал:

Он проснулся весь в поту и увидел в распахнутом окне раскаленные звезды над Витошей. Перевернулся на шуршащих простынях, но снова уснуть не смог. Ему снился Созополь, его древнее сердце — Старый город. Снились узкие улочки, в тени нависших над ними веранд, осевшие от времени деревянные дома с побелевшей на солнце древесиной, впитавшей в себя соль морского ветра. Он явственно ощущал головокружительный аромат водорослей и варенья из инжира, запах вечности, тонкое благоухание плотского продолжения, извергнутой спермы, размножения. И вспоминал Старый город — окруженный со всех сторон синевой моря, разрушающего и возрождающего его, а в дымке тумана — соседний остров с маяком.

Там, в те лета, сегодня казавшиеся ему невозвратимо далекими, выросли обе его дочери, там, казалось, осталась и Мария — женщина, которую он всегда любил, — ее смеющиеся, «говорящие» глаза, взлохмаченная челка, ее очаровательное заикание, придававшее каждому произнесенному ею слову особый смысл, движения ее тела, когда они любили друг друга, — они выражали скорее стеснительность или испуг, нежели страсть. Голова его гудела, все тело пульсировало напряженной болью, просочившейся в кровь обреченностью, которую никакое лекарство не могло устранить. Он потянулся к тумбочке и нащупал ополовиненную бутылку Chivas Regal — последний десяток лет он не пил другого виски. Датчик охранной системы уловил его движение и мигнул зловещим красно-прозрачным глазом.

Система охранной сигнализации его дома в живописном пригороде «Бояна» обошлась в двадцать тысяч долларов, на всех углах массивной каменной ограды красовались камеры слежения, все записывалось в компьютер, установленный в сторожке охранника, и транслировалось на монитор в длинной задней комнате, где его телохранители резались в белот[8]. Это были коротко стриженные мускулистые парни, одуревшие от скуки и безделья, мечтавшие о чем-то эдаком… Он платил им за готовность решить силой любую проблему, за умение припугнуть, а порой — и избить, за простой, но редкий талант: преданность, преданность лично ему. И вот теперь ему приходилось смириться с истиной, что человек, одаренный только преданностью, предает легче и быстрее всех остальных, потому что не обладает никаким другим достоинством, кроме своей преданности, которую с тем же успехом может предложить и продать следующему хозяину. Точно так же дело обстояло в политике, в бизнесе, в дружбе и в любви. Он давно все это знал, но и представить себе не мог, что испытает это на себе. Надеялся, что, будучи всегда начеку, способен предвидеть и предотвратить любую угрозу, что видит все за пределами зрения и чувствует край пропасти, ту незримую границу, за которой нет ничего, кроме небытия.

Первой сбежала сучка Магдалина — собрала свои цацки и тряпки, для которых ей понадобился целый грузовик, валютные сбережения она, наверное, заранее предусмотрительно припрятала у какой-нибудь подруги. Были времена, когда Боян денег не считал, когда он презирал деньги, водившиеся у него в изобилии, и с удовольствием швырял их на ветер. С собой Магдалина унесла опьяняющий аромат дорогих духов, предательство и красоту дикого животного. Там, в ее межножье, жила дикая кошка, отливающая черным блеском, притворявшаяся дремлющей, но готовая и дать себя приласкать, и разорвать на части.

Магдалина была женой Корявого, самого тупого и поэтому самого верного его телохранителя. Он весил килограммов сто тридцать — уродливое озверевшее чудовище, кипящее агрессией, как забродившее вино. Движения его были неловки, низкий лоб говорил о лености и склонности к насилию. Ему было запрещено открывать рот, потому что речь у Корявого была подстать его прозвищу, на груди красовалось несколько золотых цепей, мочки ушей казались бесформенными, а мышиные глазки скрывались за черными стеклами очков — «так мир кажется мне черным, шеф, сам понимаешь — такой я тебе нужнее». Совершенная машина преданности, Корявый не просто был готов умереть за него, он жаждал это сделать, принести эту никому не нужную жертву, но был способен на нее, только если его шеф был реально крутым воротилой, если от него разило властью и большими деньгами. Я гораздо позже узнал, как Корявому удалось заполучить эту сучку, подозрительно умную и образованную, с манящей улыбкой и точеной фигуркой. Когда Боян увидел ее впервые в баре отеля «Шератон», он настолько оторопел, что выронил из рук стакан; хрусталь разлетелся вдребезги на мраморном полу, официанты забегали, а он опустился на стул, чтобы оторвать взгляд от этого невыносимо порочного притягивающего великолепия, от этих глаз, вобравших в себя всю темноту ночи.

«Оно сейчас без работы, шеф, — сконфуженно промямлил Корявый, — нужно ему что-нибудь подыскать, нам ведь нашего малого ставить на ноги…»

Он говорил о Магдалине в среднем роде, а она, в этот застывший бесконечный миг ее превосходства, казалась воплощением совершенной женщины, о которой любой мужчина мог лишь мечтать.

«У них ребенок? — мелькнула у него недоуменная мысль, — она родила от него ребенка?»

«Я окончила факультет английской филологии, господин Тилев, — голос ее, с легкой хрипотцой, словно она собиралась рассмеяться, тоже бил наповал. — Очень приятно… Магдалина».

Теперь он отдавал себе отчет, что кроме красоты, сгущающей вокруг себя воздух, его так остро и болезненно привлекла в ней именно ее порочность, сверкнувшие черные глаза, смертоносный проблеск измены, с которой он постепенно свыкся, поверив, что сумеет это использовать и подчинять себе. Позже, когда официант торопливо принес ему новую порцию Chivas Regal, а перед ней бармен поставил самый экзотичный и дорогой коктейль, когда в ресторане «Шератон» он, пытаясь поразить ее воображение, уставил стол разносолами и «дарами моря» (одна актриса когда-то сказала ему, что у них привкус его спермы), он понял, что окончательно его сразило ее имя. «Почему именно Магдалина? — подумал он, ловя обрывки собственных мыслей. — Кто, как, по какому наитию заклеймил ее именем библейской блудницы, ставшей впоследствии символом распятой непорочности? Вот только раскаявшуюся проститутку, последовавшую за Христом до места его мученической смерти, звали Мария Магдалина…» Тогда в его сознание впервые навязчиво ворвалось сдвоенное: Мария-Магдалина, имена его супруги и этой предчувствованной им женщины, заполнив его вечной, неиссякаемой нежностью.

Боян раскашлялся. Отбросив влажную простыню, он сделал глоток из горлышка, неразбавленный виски взорвался в желудке, словно осел лягнул его копытом в солнечное сплетение, но сознание прояснилось, пот на теле высох. Присосавшись к бутылке, он тянул виски до тех пор, пока не почувствовал, что еще один глоток вывернет его наизнанку.

Магдалина получила назначение — секретаршей в его трехэтажный офис, на двери которого медными буквами наискосок красовалась надпись: «Булфис». Туманное, ничего не значащее, но витиеватое сокращение, придуманное Генералом во время чаепития, когда тот, сидя в шерстяных носках на своей пасторальной даче, прихлебывал чай из тимьяна. Жалованья ей Боян положил пятьсот долларов — за полное ничегонеделанье. Другие две его секретарши — некрасивые и трудолюбивые, по уши загруженные делами, — получали по двести пятьдесят. Они не только досконально знали свое дело, но разбуди их среди ночи, тут же отбарабанили бы расписание авиарейсов в Вену или Гамбург, курс доллара месячной давности, мобильный телефон премьер-министра, министра юстиции или одного из депутатов, с которыми он когда-то ужинал. Он платил ей, не набиваясь на близость, и о том, что она носит не колготки, а черные чулки с подвязками, узнал случайно, подсмотрев эту интимную подробность, которую Магдалина умело скрывала, на втором месяце их сотрудничества. Он брал ее с собой в заграничные поездки, Корявый нес за ними чемоданы в аэропорту, сверкая татуировками и золотыми цепями, готовый, не задумываясь, пожертвовать собой не за нее, а за него — «шеф, ты там за ним приглядывай, оно ж совсем неприспособленное и безбашенное к тому же…»

Магдалина совершенно измучила — нет, обезличила его. Общительная до дерзости, слишком умная для своих двадцати шести лет, она не позволила ему к себе прикоснуться даже после загула в парижской Crazy Horse, даже на пляже в Сан-Тропе, даже просто коснуться губами ее затылка на выходе из Британского музея. Он делал ей дорогие подарки, которые она упорно отвергала. Доведенный до белого каления, вернувшись из совместной командировки в Италию, он не выдержал и пожаловался Корявому. «Оно никому в руки не дается, шеф, но я его окорочу, ты потерпи чуток…» На следующий день она переступила порог его кабинета с багровым синяком под глазом, словно сам Господь поставил на ней свою печать, и с дерзкой покорностью произнесла:

«Благодарю вас за браслет с сапфирами, господин Тилев. Он действительно прекрасен».

Несмотря на то, что единственной ее работой было ему улыбаться, он вскоре почувствовал, что Магдалина как-то незаметно взяла на себя обязанности других секретарш, что, в сущности, это она организовывала его встречи и регулировала его бизнес, давала ему бесценные советы и — что самое важное — нюхом чуяла в людях малейший намек на порочность и, по ее собственным словам, их алчность. У Магдалины было безотказное чутье на любого человека, она разгадывала его, как элементарные шахматные ходы. Более того — она обладала даром пророчества, ее предсказания всегда сбывались, она всегда своевременно убирала ту пешку, которая могла выйти в ферзи. Постепенно он стал зарабатывать на ней больше, чем тратил на подарки; ее английский был безупречен, а его наивные западные партнеры стали все чаще наезжать в Болгарию — для того только, чтобы хоть на несколько часов встретиться с Магдалиной. Без видимой причины русский еврей Миша Белый послал ей маленький Форд, который она с рассеянной улыбкой ему вернула вместе с запасными ключами.

Когда после года упорных ухаживаний он понял, что не может ее купить, что его мужской жар только мешает ей думать о его сделках, он почувствовал, что у него остается лишь последняя возможность: взять ее силой. Этому его научило ремесло, ловкость и всесилие денег: в отсутствие иного выхода цинизм — самый убедительный аргумент. Они с Марией уже почти не жили вместе, жена отдалилась, не в силах вынести его новоприобретенных замашек хозяина жизни, презирала богатство, бассейн и сауну в их Боянской резиденции, а его ненавидела с покорностью слабого. С дочками они почти не пересекались из-за его бесконечных вечеринок и их молодежных тусовок; их кудрявый пудель — самая любвеобильная часть того, застывшего на созопольских пляжах, времени — умер от старости. Именно тогда, находясь в зените своего блеска и тем самым утратив чувство реальности от ее безразличия, он, пятидесятидвухлетний Боян Тилев, съехал с катушек. Стареющий, избалованный, не привыкший к отказам, он вдруг понял, что взорвется, если не получит эту невозможную Магдалину. Боян угощал ее «Орбитам» без сахара и заглядывал под юбку, пока она невозмутимо излагала ему стратегический план очередной сделки.

Он помнил тот чернильный вечер, когда они сидели в одном из роскошных ресторанов в «Драгалевцах»[9]; Магдалина с аппетитом ужинала, а он, до последней степени взвинченный ее неуступчивостью, поклевывал соленые миндальные орешки, закусывая ими уже четвертую стограммовую порцию виски. Вместе с повышением алкогольного градуса в крови, в нем крепло убеждение, нет, скорее наглость, внушающая ему, что если он не сделает этого сегодня, то ему придется ее убить. Уничтожить физически. За соседним столиком Корявый, весь в черном, как гробовщик, лишенный нюансов чувств и способный испытывать лишь преданность, в одиночестве доедал вторую огромную порцию жареного на решетке мяса. Терпкий аромат трав смешивался с запахом раннего сенокоса. С темно-фиолетовой в эту пору Витоши опускалась прохлада, рядом неустанно журчала речушка, и он знал, что ее воды все еще хранят снежный привкус. Официанты в смокингах торчали у него за спиной в ожидании новых заказов — ресторан был при гостинице, в которой можно было снять апартаменты на ночь.

— Магги, — впервые обратился он к ней таким образом и, потянувшись, погладил по руке, ее полупрозрачная кожа имела цвет слоновой кости, — останься со мной этой ночью.

Она не отдернула руку, но внутренне отстранилась, закрылась в себе, отгородилась чернотой своих непроницаемых глаз, действительно став похожей на статуэтку из слоновой кости. Она не сказала: «За кого вы меня принимаете, господин Тилев?», даже не обдала его презрением, просто проглотила и эту его выходку, но что самое ужасное — она его не боялась. Просто окатила его холодом, приводя в чувство, продлевая сотрясающее его нетерпение или стараясь разжечь до безрассудства его желание.

[7] Попара — белый хлеб, брынза и масло, залитые горячим молоком. Традиционный болгарский завтрак.

[8] Белот — популярная в Болгарии карточная игра.

[9] «Драгалевцы» — квартал Софии у подножия Витоши.