Один "МИГ" из тысячи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Покрышкин хмуро огляделся, пожал плечами, уселся поглубже в кресло, засунул руки в карманы своей кожаной куртки и сразу уснул. Уснули и его спутники, утомленные предотъездной суетой. И только мне все еще не спалось. Я впервые за всю войну летел не к фронту, а в далекий тыл — не терпелось увидеть эту вторую, оборотную сторону фронтовой жизни, которой вот уже четвертый год жил наш народ.

Под толстым крылом «ЛИ-2» медленно проплыла просыпающаяся Москва: троллейбусы и трамваи, обвешанные гроздьями пассажиров, густые толпы у заводских проходных, ниточки очередей, спозаранку собирающиеся у магазинов. И вот уже пошли подмосковные деревни, оранжевые и золотые березовые рощи, густая зелень ельника, грустные черные лесные озера, извилистые рыжие реки с песчаными плесами, ниточки железных дорог.

Мы летим навстречу солнцу. И я заметил, что оно поднимается быстрее обычного. Под нами Волга — такая же рыжая, как и другие реки, со многими мелями и рукавами. Буксирный пароход тянет куда-то плоты из бревен, похожих сверху на спички. Встречный пароход тащит три баржи, крытые брезентом,— небось везет что-то для фронта. И вот уже задымили трубы. Это Казань. Она узнается по своему старинному кремлю...

Погода начинает портиться, «ЛИ-2» болтает. Стало сумрачно. Начинаю дремать и я, но вот самолет идет на посадку: Свердловск, надо пополнить запасы горючего. На аэродроме стоят многие десятки бомбардировщиков и истребителей — их перегоняют на фронт.

Мы не рассчитывали задерживаться здесь. Но разве могли гостеприимные хозяева города пропустить такой исключительный случай: принять у себя первого в Советском Союзе трижды Героя? Как ни сопротивлялся Покрышкин, как ни доказывал, что его ждет семья, ждет родной город, свердловчане буквально захватили его в плен, а мы, корреспонденты, всей гурьбой помчались за ним.

И вот мы уже на Уралмаше. Я не был десять лет на этом гигантском заводе. В 1934 году он делал только первые мирные «пушки Брозиуса», которые стреляют глиной, забивая отверстие летки домны. Теперь мы увидели, как гигантские прессы деликатно обминают своими лапами чудовищные стволы сверхмощных пушек, которым предстояло через полгода добивать гитлеровцев на Зееловских высотах и в Берлине. 

В необъятном механосборочном цехе нам доказали чудо из чудес: изготовление на конвейере могучих самоходных орудий и тяжелых танков. Здесь было царство молний — десятки сварщиков варили мощные корпуса боевых машин, и счет времени шел не на дни, а на часы и минуты. Сдвинув фуражку чуть-чуть на затылок, Покрышкин одобрительно читал сделанные на бронекорпусах мелом надписи: «Эту машину сдаем к 6 часам утра», «Этот танк будет сдан к 7 ч.», «Эту машину сдать к 8 ч.»...

Идя вдоль потока, он заговаривал с людьми, пожимал протянутые к нему руки, отвечал аплодисментами на аплодисменты.

У конвейера, где шла заключительная сборка танков, мы задержались. Нельзя было без волнения глядеть на длинную шеренгу только что родившихся великолепных боевых машин, вооруженных могучими 100-миллиметровыми орудиями. Надо было побывать здесь, чтобы представить себе, что такое Уральский арсенал Советской Армии!..

Затем, едва переспав пару часов в гостинице, мы продолжали путь. Погода окончательно испортилась: лил дождь, грязные облака закрывали небо.

Покрышкин не был дома с 1937 года, с того самого дня, когда уехал в летную школу. Без него достраивали заводы, без него заливали асфальтом проспекты, без него возводили театры и школы, без него город начал войну. И сейчас, когда за желтеющими лесами тускло блеснула свинцовая лента Оби, полковник заволновался, как школьник. Он прижался к стеклу, снял фуражку и пристально стал всматриваться в контуры огромного сибирского города.

Тучи, надоедливо тащившиеся над землей от самого Урала, раздались, мелькнула синева, золото солнечных лучей пролилось на мокрые проспекты, засверкали, засияли стекла, дымные метлы заводов обозначили дальние границы разросшегося Новосибирска, внизу замелькали какие-то красные искорки, и что-то черное, зыбкое и движущееся заполнило дорогу, ведущую к широкому полю, пересеченному крест-накрест серыми бетонными полосами, — это была толпа встречающих...

Через минуту вынырнувшая из-за облаков девятка истребителей — почетный эскорт — повела наш «ЛИ-2» к посадочной полосе. Вскоре гул моторов  стих. И когда воздушный лайнер плавно приземлился, до нас донесся приглушенный рокот тысячной толпы.

Покрышкин легко сбежал по алюминиевой лесенке и, сощурившись от яркого света, огляделся. Толпа быстро охватывала самолет. Лица сияли улыбками, руки тянулись к самолету с букетами георгин и астр. Но всех нужнее сейчас Покрышкину были двое: вот эта седая маленькая старушка и рядом с ней белокурая женщина.

— Мама! Мама!..

Толпа раздалась, гул на минуту смолк. Семь лет не виделся летчик с матерью. Полгода назад расстался с женой, делившей до этого с ним фронтовую жизнь.

Три дня мог провести Покрышкин дома. Как много это и как мало для солдата, приехавшего на побывку после более трех лет войны! Он заранее знал, что каждый из этих дней будет заполнен до отказа. И все-таки ему трудно было представить себе, какими волнующими они станут для него. И не только для него. Для города. Для области. Для людей, которые знали его раньше, и для тех, которые впервые познакомились с ним.

Покрышкина ждали в Новосибирске сотни неожиданностей, и начались они с первых же минут. Он жил когда-то с семьей в маленьком домишке на улице Лескова. Семья была большая, и Сашка-инженер, как звали его мальчишки за страсть к хитроумным изобретениям вроде самоповорачивающихся фар на автомобиле, рано начал зарабатывать свой хлеб. Покрышкин думал, что сейчас его повезут на улицу Лескова. Но автомобиль, в который его усадили с матерью и женой, свернул с Красного проспекта на улицу Державина и остановился у нарядного, украшенного затейливой резьбой нового дома. Здесь тоже собралась большая толпа.

— Приехали, Александр Иванович, — сказал секретарь областного комитета партии Кулагин, отвечая на недоуменный взгляд летчика. — Вот это и есть ваш дом. Подарок вам от земляков.

Покрышкин вышел из машины и поднялся на крыльцо. Люди зааплодировали. Полковник обернулся к народу.

— Спасибо! Большущее спасибо, земляки!..

А мать уже тормошила своего большого, плечистого сына, тянула его к двери, чтобы поскорее показать ему все-все: и комнаты, в которых еще пахнет краской, и портрет, написанный за глаза местным художником, — не похоже, но все ж таки подарок от сердца! Родные, друзья, товарищи по учебе в фабзавуче — теперь инженеры, начальники цехов — забрасывали его вопросами, говорили каждый о своем. Покрышкин волновался; казалось, он ничего не слышит: перед ним ярко горели глаза жены — скоро она должна была подарить ему первенца...

Но вот уже Покрышкин снова идет к машине, снова к нему тянутся руки с букетами цветов, люди кричат «ура», знакомые и незнакомые сердечно здороваются с ним. Он спешит на родной завод, где в 1932 году начал трудовую жизнь. Машина мчится через город, и Александр Иванович с трудом узнает памятные ему улицы. Незнакомый величественный театр. Незнакомый огромный вокзал. Незнакомые заводы, заводы, заводы...

Машина въезжает на длинный понтонный мост через Обь — она держит путь в Заречье, там дымят десятки новых труб. Вода в Оби угрюмая, стылая, навигация идет к концу. С причаливших к берегу пароходов катят бочки с рыбой. Свален грудами лес, высятся горы каких-то ящиков, огромных катушек, обвитых канатами. Видать, стройка продолжается полным ходом.

За рекой первозданный хаос деревянных домишек и бараков. И тут же, тесня их, выступают во всем своем величии заводы-гиганты. Покрышкин вдруг узнает зажатое в нагромождении новых цехов здание школы фабзавуча, где он учился в 1931 году. А вот и цех, в котором он потом работал. Каким маленьким теперь он кажется, а ведь тогда выглядел гигантом!

У проходной машина тормозит. Летчик хмуро косится на свой огромный портрет с надписью: «Трудиться для победы, как сражается Покрышкин!» — и торопится протиснуться в узкую дверь. В эту минуту ему, видимо, хочется почувствовать себя вот таким же рабочим парнишкой, какие сейчас восхищенно глазеют на него и каким сам он был двенадцать лет назад.

А вот и ровесники — широколобый Ломов, подтянутый, аккуратный в военной гимнастерке Бовстрочук. Эге, они стали, видать, важными птицами, времени зря не потеряли. А рядом с ними — молодежь. И кто знает, кому из них через десять лет быть инженером, кому — героем-летчиком, кому — ученым, кому — мастером своего ремесла?

Покрышкина подхватывают на руки и несут в цех. Он весело отбивается; его стискивают еще крепче и высоко поднимают, чтобы все видели знаменитого земляка. Потом бережно ставят на землю, толпа сбивается еще теснее и с этой минуты не отпускает его. Полковнику все интересно, все он хочет посмотреть: и новые станки, и те тиски, у которых он когда-то работал, и продукцию, что выпускает завод, и — главное! — его людей.

Видать, несладкая тут жизнь, в тылу: все отдано фронту. Люди изможденные, худые, одеты плохо, но глаза у них горят, их поддерживает вера в скорую победу. У станков бледные женщины, подростки. Многие не уходят отсюда по двенадцати часов, и работа очень тяжелая: всюду раскаленный металл, сизый едкий чад от печей, гарь, копоть. Здесь же, на остывающих болванках будущих снарядов, кипятят чаек, пекут картошку. Те, кто далеко живет от завода, норовят и переночевать в цехе, чтоб сэкономить силы.

Тяжко бремя войны!.. Глаза Покрышкина на минуту туманятся. Но люди забывают о многом, видя Героя. Ведь именно такие, как этот широкоплечий парень, разбили войска Гитлера, отогнали его от Волги до Вислы и теперь уж обязательно прогонят до самого Берлина!