— Потому что увидел вас.
— Но я его не видел. Если он такой умелый, что увидел меня, а я его не видел, почему не попробовал нас убрать?
— Понятия не имею. — Питерсон прижал обе ладони к носу. Нос, наверное, болел. Температура кожи у него подскочила на тридцать градусов за шестьдесят секунд. — Нехорошо так говорить, но я почти жалею, что он сегодня не явился. Не уверен, что мы еще месяц выдержим такую беготню.
— Думаю, вам и не придется. Этот трюк себя исчерпал.
— Они могут устроить бунт когда угодно.
— Не могут. Для бунта должна накопиться критическая масса. Треть тюремного населения готова бузить каждый день, дай только повод. Другая треть вообще этого не хочет. Все зависит от последней трети. А сейчас она выдохлась. Запала нет. А ваш друг байкер не может быстро организовать побег. Так что вас пока не дернут.
— Вы думаете? — сказал Питерсон.
— Возможно, вы больше не услышите сирены, — сказал Ричер.
00.55. Осталось двадцать семь часов.
В 1.15 зазвонил телефон в прихожей. Подошла Джанет Солтер.
— Это женщина из военной полиции, — сказала она.
Ричер сел на стул. Взял трубку. Спросил:
— У вас есть для меня ответы?
— Пока нет. Просто хотела сказать вам, что мы своего поймали.
— Я был прав?
— Не собираюсь отвечать на ваш вопрос.
— Значит, я был прав.
— Не совсем. Он был в третьем мотеле к северу от автовокзала.
— В каком он был виде?
— Вы мне расскажите.
— Не спал, — сказал Ричер. — Сидел в обуви с заряженным пистолетом. Сопротивлялся не дольше десяти секунд и сдался.
— Вы очень сообразительны.
— Не настолько, чтобы выйти сухим из истории с генеральской головой.
— Я все еще хочу услышать конец истории.
— Тогда добудьте мне ответы. Честный обмен — не грабеж.
— Мы уже близко. Видим деньги, отпущенные конгрессом, но не видим, как они поступили в армию.
— В городе говорят, объект никогда не использовался, потому что его назначение слишком отталкивающе.
— В городе?
— По крайней мере в гостиной пожилой дамы.
— Что-нибудь еще?