Хватит убивать кошек!: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сегодня мы скорее склонны апеллировать не к космосу, возникшему из последовательного развертывания разумной субстанции, но к хаосу, из которого в результате не вполне понятного саморазвития и случайного взаимодействия разнородных логик возникают локальные, незавершенные, частично открытые и причудливо пересекающиеся зоны упорядоченности, находящиеся в состоянии сложного динамического равновесия. Вероятно, эта онтология ничуть не лучше предыдущей, но такова картина мира современной науки.

Именно на этих метафизических допущениях основывается представление о науке как о культурной практике, которое пришло на смену пониманию ее как манифестации абсолютного разума. Но если мы считаем социальные (как и любые другие) науки исторически сложившимся комплексом правил поведения, естественно предположить, что в число интеллектуальных задач, которые ставят перед собой исследователи, вошли задачи самых разных типов, порожденные разнообразными социокультурными контекстами, интеллектуальными традициями, условиями профессиональной деятельности и т. д., и что для решения этих задач исследователи мобилизуют различные ресурсы сознания. Умственная работа ученых предстает как разнообразие интеллектуальных процедур, а результат этой работы — наука как гетерогенный ансамбль, включающий неразрывно связанные между собой элементы разного происхождения (и, возможно, разного эпистемологического статуса). Поэтому любые генерализации относительно сущности той или иной науки малопродуктивны и, скорее, способны помешать эмпирическому исследованию. Однако гипотеза исторического разума подталкивает нас к таким генерализациям — во всяком случае, исторически она связана именно с ними. Напротив, формула «критика социальных наук», мне кажется, побуждает думать о предмете исследования как о многообразной культурной практике.

Второе принципиальное различие между критикой социальных наук и критикой исторического разума состоит в отношении к проблеме объективности познания. Критическая философия истории стремилась ответить на вопрос «Как возможна история?», иными словами, установить априорные условия исторического познания. Свою задачу она понимала по аналогии с кантовской критикой чистого разума: Кант своим вопросом «Как возможна природа?» сосредоточил внимание на эпистемологическом обосновании естественных наук. В той или иной форме стремление эпистемологически обосновать социальные науки проявилось далеко за пределами критической философии истории в узком смысле слова. Оно было свойственно всему «поколению 1900 года», поколению основателей социальных наук (которые при всем разнообразии теоретических ориентаций были тем не менее существенно затронуты общим неокантианским умонастроением, свойственным академической среде конца XIX в.). Иными словами, речь идет не только о Дильтее, Зиммеле, Риккерте, Вебере, но и о Дюркгейме, Кроче и т. д.[9]

Все эти авторы ограничивали свою задачу доказательством того, что социальные науки возможны, иными словами, способны добывать объективное знание. Однако при доказательстве этого они исходили из конструктивистской гипотезы, т. е. из идеи о том, что научные факты являются конструктами сознания. Противоречие между критическим методом и стремлением доказать объективность науки оказывалось слишком глубоким, не говоря уже о том, что для всех названных мыслителей без исключения кантианская перспектива была отнюдь не единственной, а порой и далеко не главной теоретической ориентацией. Отчасти поэтому данный метод в руках критических философов истории оказался недостаточно эффективен. Их критика слишком часто оборачивалась апологией. Основания социальных наук они понимали именно как условия их объективности. Иначе говоря, их интересовали идеальные формы объективного духа. Потому критические философы истории могли позволить себе задавать по-кантиански звучащие вопросы ровно в той мере, в какой для ответа на них можно было рассчитывать на чуждые критической философии фигуры мысли, и прежде всего на наследие Гегеля.

Это означает, что путь от трансцендентального эго вел не столько к погруженному в мир субъекту познания, сколько к растворению субъекта в мире, познающего сознания — в сознании вообще, к подмене самого понятия субъекта понятием культуры[10]. Естественно поэтому, что реальные формы мышления, проявляющиеся в социальных науках, сравнительно мало привлекали внимание критических философов истории. Потратив немалые усилия, чтобы доказать существование априорных условий исторического разума, они мало конкретного сказали о том, как думают историки, когда они занимаются своей наукой. Иными словами, критика исторического разума не стала для них программой эмпирического исследования зарождающейся системы наук о человеке.

Прошедшее с тех пор столетие создало интеллектуальные условия и выработало технические приемы для более последовательного применения критического подхода к научному мышлению. Главным из этих условий является, несомненно, критика науки, опирающаяся на идею социального конструирования знания и рассматривающая саму науку как одну из культурных практик[11]. Различные формы релятивизма сегодня в достаточной степени потеснили объективизм, чтобы можно было исследовать основания социальных наук, не особенно заботясь о том, приведет ли такое исследование к доказательству их объективности. В современной эпистемологии произошла своего рода «коперникова революция»: вместо того чтобы доказывать, что наука создает объективное знание, многие эпистемологи стремятся выяснить, что именно мы называем знанием и как именно добывают его науки[12].

Не связанное требованием «доказательства объективности», исследование науки сегодня естественным образом переориентируется с построения идеальной модели познания на эмпирическое изучение социальных и когнитивных механизмов функционирования науки. Характерно распространение в последнее время таких понятий, как «когнитивная эпистемология», «прикладная эпистемология» и т. д. Именно в этом контексте получает смысл попытка наметить контуры программы критики социальных наук, которая поставила бы проблему их основания с точки зрения не теоретической, а прикладной (или дескриптивной) эпистемологии, как задачу эмпирического исследования, обращающего на социальные науки все разнообразие методов, ими же самими выработанных для изучения «чужого сознания». Ближайшая задача здесь состоит в постановке проблемы, в обзоре возможной «территории» критики социальных наук, основных тем, которые она может поднять, основных течений мысли, на которые она может опереться, основных методов, которые она может использовать.

Прежде всего уместно рассмотреть социальные науки как предмет истории и социологии знания, причем с точки зрения различных направлений, сложившихся в этой области исследований. Социологи обычно предпочитают изучать естественные или точные, а не социальные науки: доказательство тезиса о зависимости науки от идеологического и культурного контекста смотрится гораздо убедительнее на материале, например, математики, нежели истории[13]. Но очевидно, что математика — не единственная доступная социологическому анализу наука. Важнейшей задачей историко-социологического изучения социальных наук является установление сложных, но нерасторжимых связей между их интеллектуальной эволюцией и конкретно-историческим контекстом, в котором эта эволюция происходила. Иными словами, я склонен принять «сильную» программу социологии знания[14], что, впрочем, достаточно естественно применительно к социальным наукам.

Поскольку социальные науки — это социальный институт, то одним из измерений их критики должно быть изучение их развития именно как системы учреждений, и прежде всего, конечно, изучение ключевых, переломных моментов этого процесса[15]. Как и обычно, в высшей степени плодотворным может оказаться сравнительный подход — привилегированное орудие критики всего, что претендует на абсолютность. Важным направлением работы является изучение академического мира как профессиональной и социальной среды — исследование источников ее формирования, путей социальной мобильности, контактов с другими группами, свойственных ей ценностных ориентаций, особенностей ее самосознания и «презентации себя в повседневной жизни», ее образа в общественном сознании и т. д.[16] В последние десятилетия историки и социологи науки показали плодотворность изучения таких проблем, как социальные аспекты формирования научных школ, отношения патроната в научном мире, характер академических стратегий, социальные аспекты легитимизации знания и научных достижений, повседневное функционирование научных учреждений и коллективов. Вместе с тем интеллектуальную эволюцию социальных наук необходимо соотнести с эволюцией других культурных форм (например, литературы, искусства)[17], идеологических течений, политических процессов и макросоциальных трансформаций в целом, вписать в контекст истории образования, книгоиздательства, способов чтения и коммуникативных систем. Все это может позволить подойти к проблеме функционирования социальных наук в обществе, связать их эволюцию с историей интеллигенции и богатейшей интеллигентской мифологии, наконец, открыть один из путей к пониманию форм и механизмов взаимопроникновения «ученого» и «обыденного» сознания, — иными словами, к пониманию того, как научное сознание вырастает из «жизненного мира» ученых.

Однако при всей эффективности исторического и социологического подходов критика социальных наук не может ими ограничиться. Более того, ее главный смысл видится в изучении не столько социальных, сколько интеллектуальных оснований наук о человеке. Именно так, безусловно, понимала дело критическая философия истории. Сегодня же интеллектуальные или, если угодно, когнитивные основания социальных наук в наименьшей степени изучены и даже почти не осознаны в качестве предмета возможного изучения.

Конечно, сама граница между социальными и интеллектуальными основаниями наук более чем относительна. К тому же очевидно, что основания эти плодотворнее изучать во взаимосвязи. Все же, продолжая обзор проблематики, которой могла бы заниматься критика социальных наук, мы начнем постепенно смещаться от социальных условий сознания к формам самого сознания. Естественно, что такое смещение осуществимо прежде всего через территории семиологии и лингвистики.

Социальные науки могут быть рассмотрены как символическая форма. Подобно всякому тексту, их дискурс полисемантичен, исследователь говорит о множестве вещей сразу, а не только о том, что буквально содержится в его тексте. Функции выражения и отражения (иначе говоря, репрезентации и символизации) теснейшим образом переплетаются в социальных науках (как и во всех человеческих творениях). Проблема значения при таком подходе оказывается тесно связанной с проблемой целостности человеческого опыта, а следовательно — и с проблемой личности. Как и всякая символическая форма, социальные науки, видимо, располагают разнообразными семиологическими ресурсами для выражения этой целостности. Отсюда — важность изучения семиологических механизмов и семантических структур дискурса социальных наук[18].

Естественно, это затрагивает семантическую теорию в целом. По-видимому, традиционная лингвистическая триада, разделяющая слово, понятие и вещь, в данном случае оказывается недостаточным инструментом анализа[19]. Во-первых, она недоучитывает роль лексических связей, во-вторых, основывается на слишком непосредственной апелляции к вещам, в-третьих, не дает сколько-нибудь развитой типологии значений, скрытых за «понятием понятия». Социальные науки дают богатый материал для того, чтобы вновь задуматься над проблемой типологии значений, поскольку сами они в качестве дискурса второй — или даже третьей — степени, в качестве дискурса о дискурсе, причем чрезвычайно комплексного, создают весьма сложную символическую систему, необъяснимую из семантических теорий, стремящихся работать со слишком элементарными формами высказываний. Для критики социальных наук изучение семантических структур научного дискурса может дать своего рода систему координат, позволяющую соотносить между собой различные типы значений, а тем самым структурировать описание разнообразных факторов, влияющих на формирование научных теорий, и связывать критику социальных наук с изучением целостности жизненного опыта.

Лингвистический анализ социальных наук имеет множество измерений. В последние десятилетия лингвистика более, чем другие дисциплины, сделала для изучения того, как функционирует сознание исследователей, занимающихся социальными науками. Речь идет о так называемом «лингвистическом повороте» в социальных науках, впервые, пусть в несколько односторонней форме, осуществившем переход от теоретического обоснования наличия априорных условий познания общества к эмпирическому исследованию, исходящему из конструктивистской гипотезы[20].

Под именем лингвистического поворота скрывается разнообразие теоретических ориентаций, и следует, видимо, попытаться использовать возможности всех подходов, от структуралистских до прагматических, к тому, что обычно называют поэтикой или риторикой знания. Изучение дискурса социальных наук предполагает, в частности, анализ системы исследовательских жанров и их разрешающих способностей как формата научной проблематики, их роли в формировании понятийного аппарата и структуры научной мысли (равно как и их связи с социальным функционированием и организацией науки, социализацией исследователей и т. д.)[21]. Интересные результаты приносит изучение так называемых глубинных структур научного дискурса, в частности тропологических структур, т. е. навязываемых нам языком базовых фигур мысли, таких, как метафора или метонимия[22]. К глубинным структурам дискурса можно отнести также нарративные и дескриптивные механизмы. Проблема повествования как когнитивной формы явилась важнейшей темой исследования как для аналитической философии истории, так и для лингвистического поворота[23]. Напротив, анализ дескриптивных механизмов привлек гораздо меньше внимания[24]. Далее, возможно изучение особенностей системы грамматических времен, используемых в дискурсе социальных наук. Отсюда лежит путь к анализу более поверхностных лингвистических механизмов, с которыми грамматические времена взаимодействуют в создании специфических эффектов правдоподобия, подобных «эффекту реального», описанному Роланом Бартом[25]. Однако «эффект реального» — далеко не единственный лингвистический прием, входящий в арсенал персуазивных приемов социальных наук[26]. Проблема языковых средств, позволяющих дискурсу социальных наук «подавать себя» в качестве научного дискурса, противостоящего литературе, — один из центральных сюжетов поэтики знания[27]. Здесь эффективно изучение способов косвенной речи, цитирования, использования примечаний — словом, всех приемов формирования авторского «я»[28]. Не последнее место среди таких приемов занимает подспудная ориентация на определенный эстетический опыт, опыт репрезентации реальности в визуальных искусствах, что также позволяет по-разному объективировать дискурс[29]. Анализ этих лингвистических приемов позволяет подойти к одной из важнейших проблем критики социальных наук — проблеме различных способов полагания ими реальности и функционирования категории реальности в их дискурсе.

Особое место в лингвистике социальных наук занимает проблема метафоры, причем не только в перспективе изучения стилистики, но и в перспективе когнитивного исследования, поскольку метафоры имеют важные когнитивные функции[30]. Речь, в частности, идет о так называемых «регулятивных метафорах среднего уровня», нередко определяющих логику наших рассуждений — таких, например, как пространственные, органические, механистические, гидравлические и т. д.[31] Наконец, к лингвистике социальных наук относится семантика исторических понятий, в последнее время под влиянием фундаментального немецкого издания «Базовые исторические понятия» привлекающая все большее внимание исследователей[32]. Здесь от проблематики лингвистики намечается переход к проблемам логики.

Лингвистический анализ социальных наук, безусловно, не исчерпывает всех возможностей изучения мышления исследователей. Вопреки устойчивой традиции, мышление вряд ли сводимо к языку или какой-либо пропозиционной форме, построенной по образцу языка, точно так же, как и сам язык не сводим к замкнутой вселенной символов. Анализ лингвистических механизмов мышления сплошь и рядом ведет за пределы языка, к тем внеязыковым формам мысли, с которыми в реальной работе сознания постоянно взаимодействуют лингвистические механизмы[33]. Изучение этого взаимодействия — одна из важнейших задач критики социальных наук, но ее невозможно решить с помощью анализа чисто дискурсивных механизмов.

Эта проблема имеет непосредственное отношение и к логике социальных наук. Разные формы мысли имеют, возможно, присущие им различные логики, основанные на разнообразных формах опыта, порождающих разные базовые очевидности и разные критерии возможного. Эти логики далеко не всегда переводимы друг в друга, и их конфликты ответственны за многие противоречия в мышлении. Они тем более достойны изучения применительно к социальным наукам, что многие понятия этих последних выглядят логическими монстрами вопреки всем претензиям на научность (а порой благодаря им).

Через анализ языкового уровня открывается, таким образом, путь к пониманию внеязыковых механизмов мышления. Так, Поль Рикер показал, что специфика нарративных механизмов связана с внутренним опытом времени, который, конечно же, не сводим к лингвистическому опыту[34]. Однако проблема темпоральных моделей, подлежащих мышлению исследователей, гораздо шире, поскольку внутренний опыт времени в свою очередь едва ли сводим к «августиновскому парадоксу» прерывности/непрерывности и, следовательно, в разных формах может сказываться на самых различных фигурах мысли, — проблема, лишь в самые последние годы попавшая в поле зрения исследователей[35].

Многие исследователи полагают, что метафоры выражают структуры внеязыкового опыта, в том числе и опыта пространства[36]. Изучение ментального пространства имеет очень солидную традицию в философии и когнитивной психологии, которая весьма важна для критики социальных наук. Последние неизбежно используют разные формы репрезентации физического пространства; однако еще важнее то, что пространственный опыт влияет на концептуализацию непространственных, в том числе абстрактных объектов. Иными словами, пространственные образы оказываются аналогами научных понятий, причем порой складывается впечатление, что именно они выступают единственными референтами этих последних[37]. Присутствие в понятиях пространственного опыта неизбежно сказывается на их семантических структурах, а тем самым и на логике социальных наук в целом. Изучение пространственных паралогик в их взаимодействии с другими, в том числе и лингвистическими формами внутренних репрезентаций — одна из перспективных тем исследования сознания.

Особую группу когнитивных механизмов составляют механизмы классификации, которые, видимо, сложились на основе разных форм мысли и внутреннего опыта. То, как классификационные механизмы работают в сознании субъектов социальной жизни, давно изучается комплексом дисциплин, занимающихся социальным познанием. Но, разумеется, эти же механизмы (хотя, возможно, несколько иначе) работают и в сознании самих исследователей. Последствия этой работы также подлежат изучению[38]. Все это показывает, что за лингвистикой дискурса социальных наук открывается широкое и почти не освоенное пространство их когнитивного исследования.

Таковы некоторые (конечно, далеко не все) возможные направления критики социальных наук. Предлагаемая программа основана на объединении различных подходов к изучению сознания вокруг критической перспективы. Теоретическая предпосылка такого объединения состоит в необходимости изучать познающего субъекта во взаимосвязи различных форм его бытия, внутреннего опыта, мысли. Познающий субъект не сводим ни к трансцендентальному эго, ни к «человеку социальному», ни к замкнутой вселенной дискурса. Погруженный в мир и одновременно противопоставленный ему, он в полном смысле является субъектом-в-мире. В области метода идея тотальности познающего субъекта предполагает необходимость преодоления границ между подходами отдельных дисциплин. Одним из важных открытий социальных наук XX в. явилась идея тотального социального факта. Именно как к таковому факту, ядром которого является сознание исследователей, следует, вероятно, относиться и к самим социальным наукам. Возможно ли при этом сохранение идентичности социальных наук, остается под вопросом. Вероятно, критика социальных наук может привести к их преодолению как культурной формы.

3. Дюркгейм и кризис социальных наук

Имя Дюркгейма традиционно — и справедливо — связывают с рождением социальных наук. Но, по-моему, обращение к наследию Дюркгейма дает ключ и для понимания сегодняшнего кризиса этих наук, прежде всего во Франции. Правда, в самой Франции многие коллеги скажут, что разговоры о кризисе стали уже, пожалуй, несвоевременными, поскольку очевидно наметились пути его преодоления. Однако, во-первых, говорить о новом подъеме еще во всяком случае рано и, во-вторых, в самых попытках преодоления кризиса есть нечто такое, что как раз и свидетельствует о его глубине. Вероятно, на этом следует остановиться чуть подробнее.

В 1950–1970-е гг. имел место несомненный подъем социальных наук. Так он и осознавался современниками. К исходу «блестящего тридцатилетия» состояние наук о человеке обычно оценивалось весьма оптимистически. Но уже с начала 1980-х гг. стали звучать нотки беспокойства, а в середине десятилетия наступило всеобщее осознание распада. Речь шла об очевидном неуспехе проекта глобальной истории, о разочаровании в экспликативных моделях функционалистского типа (будь то марксизм, структурализм или психоанализ), господство которых характеризовало «героическую эпоху» 1960-х гг.[39] Впрочем, «освобождение от догматизмов» порой приветствовалось как залог свободного развития творческой мысли[40], но это продолжалось недолго. Вскоре плюрализм теоретических подходов и разнообразие тематики исследований превысили в глазах профессионального сообщества некоторую критическую точку. Это совпало с оживлением критики в адрес «интеллократов»[41], с атаками из-за рубежа на ведущие французские научные школы (прежде всего на школу «Анналов»[42]), наконец, с углублением экономической депрессии и обострением извечной проблемы финансирования. В этих условиях с конца 1980-х гг. стало заметно стремление найти формулу объединения[43], вскоре вылившееся в целенаправленный поиск «новой парадигмы». В 1995 г. тот же Франсуа Досс, книга которого «Измельченная история» в 1987 г. зафиксировала в общественном сознании диагноз кризиса, с удовлетворением констатировал, что новая парадигма, наконец, создана[44].

Нет необходимости вдаваться здесь в обсуждение всего комплекса течений, с которыми Ф. Досс связывает возникновение новой парадигмы, — от когнитивных наук до философии действия и от экономики конвенций до антропологии науки. Отмечу только, что одной из центральных ее идей является «возвращение субъекта», иными словами, акцент на сознательных, субъективных аспектах социального действия, противоположный характерному для функционалистских парадигм поиску надличностных, объективных факторов, детерминирующих развитие общества. Этот аспект новой парадигмы нередко называют прагматическим поворотом.

Постепенное смещение интереса от структуры к действию, от объективного к субъективному, от бессознательного к сознательному и от общего к особенному характеризует весь период, открытый критикой в адрес функционализма и структурализма со стороны феноменологической социологии, символического интеракционизма и других подобных течений. Логическим завершением этой тенденции в социологии и истории стало распространение различных вариантов микроанализа, например американской этнометодологии или итальянской микроистории, которые вызывали во Франции живой интерес. Но чем очевиднее становились достижения микроанализа, тем сильнее ощущалась тоска по утраченной целостности, тем шире распространялась мысль, что, говоря словами Кристофа Шарля, «невозможно построить дом из фрагментов даже самой красивой мозаики»[45].

Это означало, что новая парадигма не могла позволить себе ограничиться возвращением субъекта. Чтобы перейти от распада к реконструкции, следовало найти способ от анализа индивидуального действия умозаключать к социальному целому: не просто уточнять, но конструировать макросхемы с помощью микроисследований, иными словами, обобщать от индивидуального. Но это — один из тех вопросов, с размышлений над которыми начинались в свое время социальные науки. Распад функционалистской парадигмы вновь, причем в крайне острой форме, привел к постановке проблемы обобщения в социальных науках.

Спектр ответов, предложенных в последнее время на этот вопрос, достаточно широк. Одни возлагают надежды на волшебную палочку новых статистических методов[46], другие — на понятие исключительного/нормального[47], третьи — на заимствованную у немецкого историзма идею индивидуальной тотальности[48], четвертые — на разработанную Пьером Нора концепцию мест памяти, по аналогии с которой можно, по-видимому, создать более или менее разнообразный инвентарь мест наблюдения/конструирования социального[49], пятые — на укрепление солидарности профессионального сообщества, основанное на более ясном самосознании социальных наук как определенной культурной практики[50]. Особой популярностью в последние годы пользуется предложенная Л. Болтански и Л. Тевено «социология градов» (sociologie des cités), исследующая то, как субъекты социальной жизни легитимизируют свои притязания в конфликтах с помощью апелляции к различным принципам общественного устройства и как они приходят к компромиссу, основанному на том или ином балансе этих принципов[51]. Привлекает внимание и возрождающая традиции Дюркгейма «социальная история когнитивных форм» (например, классификаций), показывающая происхождение ментального аппарата, занятого в конструировании социального пространства, и тем самым набрасывающая для микроисториков хотя бы какие-то контуры того здания, которое они пытаются сложить из кусочков мозаики собственного производства[52]. Эти подходы представляют несомненный интерес и в ряде случаев уже привели к появлению первоклассных исследований. Правомерно, однако, усомниться, что искомый результат — создание такой модели обобщения, которая позволила бы разработать целостную теорию общества или написать новую «глобальную историю», — можно считать достигнутым.

Современным эпистемологическим спорам присуща весьма характерная черта: размышляя о проблеме обобщения, т. е. о сугубо логической проблеме, обычно обходят стороной вопрос о том, как именно логические конструкции социальных наук связаны с устройством ментального аппарата самих исследователей. То, что такой аппарат у исследователей имеется, достаточно очевидно. То, что у этого аппарата, как и у всякого другого, имеются свои разрешающие возможности, тоже очевидно. Каким же образом эти возможности, структуры нашего собственного разума, формы познающего сознания сказались на тех моделях обобщения, которые мы сейчас отвергаем? Не может ли быть, что отвергаемый нами способ рассуждать есть вообще единственный данный нам способ мыслить общество в целом и историю в целом? Или, напротив, можно преодолеть (но для этого их надо сначала идентифицировать) логические трудности, которые заложены в макросоциологических построениях? Словом, возможно ли в принципе добиться той цели, которую ставит перед собой прагматический поворот, или это превосходит возможности нашего разума?

[9] Подробнее см.: Копосов Н. Е. Как думают историки. М.: Новое литературное обозрение, 2001 (глава 5).

[10] См. главы 3, 4 и 6.

[11] Foucault М. Les mots et les choses. Paris: Gallimard, 1966; Idem. L’archéologie du savoir. Paris: Gallimard, 1969; Kuhn T. The Structure of Scientific Revolutions. Chicago: The University of Chicago Press, 1970. О теории культурных практик применительно к историографии см.: Oakeshot М. The Activity of Being an Historian // Rationalism in Politics and Other Essays. London: Methuen, 1967; Certeau M. de. L’opération historiographique // Faire de l’histoire / Pub. par J. Le Goff. P. Nora Paris: Gallimard, 1974. Vol. I. P. 3–41.

[12] Gettier E. L. Is Justified True Belief Knowledge? // Analysis. Vol. 23. № 6. 1963. P. 121–123; Edidin A. What Epistemologist Has To Do? // American Philosophical Quarterly. Vol. 31. № 4. 1994. P. 285–287.

[13] Bloor D. Knowledge and Social Imagery. London: Routledge and Kegan Paul. 1976; Holton G. The Scientifique Imagination: Case studies. Cambridge: Cambridge U. P., 1978; Latour B., Woolgar S. Laboratory Life. The Social Construction of Scientific Facts. London: Sage Publications, 1979.

[14] О сильной программе см.: Bloor D. Knowledge and Social Imagery. P. 1–47.

[15] Так, весьма важны для критики социальных наук исследования по истории университетов, прежде всего — того их периода, когда формировалась дисциплинарная структура современной науки. См.: McClelland С. Е. State, Society and University in Germany, 1700–1914. Cambridge: Cambridge U. P., 1980; Eugel J. Die deutschen Universitäten und die Geschichtswissenschaft // Historische Zeitschrift. Bd. 189. 1959. S. 223–378; Ringer F. Fields of Knowledge. French Academic Culture in Comparative Perspective, 1890–1920. Cambridge; Paris: Cambridge U. P.; Maison des Sciences de l’Homme, 1992; Weisz G. The Emergence of Modern Universities in France, 1863–1914. Princeton: Princeton U. P., 1983; Clark T. N. Prophets and Patrons: The French University and the Emergence of the Social Sciences, Cambridge (Mass.): Harvard U. P., 1973; Rothblatt S. The Revolution of the Dons. Cambridge and Society in Victorian England. Cambridge; London; New York: C.U.P., 1968; Veysey L. R. The Emergence of the American University. Chicago: The University of Chicago Press, 1965.

[16] При всей очевидности подобной постановки вопроса на практике такое исследование предпринять не всегда легко, особенно применительно к текущей современности, в чем признается, например, автор классической книги о французской исторической школе «Анналов» Питер Берк: «С некоторым сожалением я отказался от соблазна написать этнографическое исследование об обитателях дома 54 по бульвару Распай (где расположена Школа высших социальных исследований — главный бастион школы „Анналов“. — Н.К.) — об их предках, перекрестных браках, партийных раздорах, отношениях клиентов и патронов, стиле жизни, ментальности и т. д.» (Burke P. The French Historical Revolution. The Annales School, 1929–1989. Cambridge: Polity Press, 1990. P. 4). Причины как сожаления, гак и отказа легко понять: Берк долгие годы был едва ли не главным «полномочным представителем» школы «Анналов» в Англии. Об этих трудностях см. также размышления Пьера Бурдье в «Homo academicus» (особенно в предисловии к английскому изданию): Bourdieu P. Homo асаdemicus. Cambridge: Polity Press. 1990. P. XI–XXVI, 1–35. Исследования академической среды прошлого даются гораздо легче. См.: Ringer F. The Decline of German Mandarins. The German Academic Community, 1890–1933. Cambridge (Mass.): Harvard U. P., 1969; Idem. Fields of Knowledge; Weber W. Priester der Klio. Historisch-sozialwissenschaftliche Studien zur Herkunft und Karriere deutscher Historiker und zur Geschichte der Geschichtswissenschaft. 1800–1970. Frankfurt am Main; Bern; New York: P. Lang, 1984; Clark T. N., Clark P. Le patron et son cercle: clef de l’Université française // Revue française de sociologie. Vol. 12. № 1. 1971. P. 19–39; Keylor W. R. Academy and community. The Foundation of the French Historical Profession. Cambridge (Mass.): Harvard U. P., 1975; Noiriel G. La «crise» de l’histoire? Paris: Belin, 1996. Особенно яркий случай — многочисленные исследования школы Дюркгейма: Clark T. N. Emile Durkheim and the Institutionalization of Sociology in the French University System // Archives européennes de sociologie. Vol. 9.1968. № 1. P. 37–71; Karady V. Durkheim, les sciences sociales et l’Université: bilan d’un semi-echec // Revue française de sociologie. Vol. 17. № 2. 1976. P. 267–311; Idem. Strategies de réussite et modes de faire-valoir de la sociologie chez les durkheimiens // Ibid. Vol. 20. № 1.1979. P. 49–82; Besnard P. La formation de l’équipe de l’Année sociologique // Ibid. P. 7–31; Mucchielli L. La découverte du social. Naissance de la sociologie en France (1870–1914). Paris: La Découverte, 1998. Но уже применение того же подхода к школе «Анналов», когда Э. Куто-Бегари заговорил об академических стратегиях своих современников, вызвало скандал: Coutau-Begarie Н. Le phénomène Nouvelle Histoire. Stratégie et idéologie des nouveaux historiens. Paris: Economica, 1983.

[17] См., например, исследование Вольфа Лепениса о генезисе современной социологии в связи с ее отношениями с литературой: Lepenies W. Between Literature and Science: The Rise of Sociology. Cambridge: Cambridge U. P., 1988.

[18] См. главы 11, 14, 15 и 16.

[19] Критику семиологической триады см.: Rastier F. La triade sémiotique, le trivium et la sémantique linguistique // Nouveaux actes sémiotiques. № 9. 1990. P. 5–39.

[20] О лингвистическом повороте в историографии, где он проявился в наибольшей степени, см.: Modern European Intellectual History. Reappraisals and New Perspectives / Ed. by D. La Capra, S. L. Kaplan. Ithaca; London: Cornell U. P., 1982; Partner N. F. Making Up Lost Time: Writing on the Writing of History // Speculum. Vol. 61. № 1. 1986. P. 90–117; Toews J. W. Intellectual History after the Linguistic Turn. The Autonomy of Meaning and Irreducibility of Experience // The American Historical Review. Vol. 92. № 4. 1987. P. 879–907; Ankersmit F. R. Historiography and Postmodernism // History and Theory. Vol. 28. № 2. 1989. P. 137–153; Jacoby R. A New Intellectual History? // The American Historical Review. Vol. 97. № 2.1992. P. 405–424; La Capra D. Intellectual History and Its Ways // Ibid. P. 425–439; Eley G. De l’histoire sociale au ‘tournant linguistique’ dans l’historiographie anglo-américaine des années 1980 // Genèses. № 7. 1992. P. 163–193; A New Philosophy of History / Ed. by F. Ankersmit, H. Kellner. London: Reaction Books, 1995; Noiriel G. La «crise» de l’histoire? P. 126–144; Iggers G. G. Zur ‘Linguistischen Wende’ im Geschichtsdenken und in der Geschichtsschreibung // Geschichte und Gesellschaft. Bd. 21. 1995. P. 557–570; Munslow A. Deconstructing History. London; New York: Rout-ledge, 1997. Укажем и некоторые примеры исследований других социальных наук в русле лингвистического поворота: Brown R. H. A Poetic for Sociology. Towards a Logic of Discovery for the Human sciences. Cambridge; London; New York: Cambridge UP., 1977; Writing Culture. The Poetics and Politics of Ethnography / Ed. by J. Clifford, G. E. Marcus. Berkeley: University of California Press, 1984; The Rhetoric of the Human Sciences / Ed. by J. S. Nelson, A. Megill, D. N. McCloskey. Madison: The University of Wisconsin Press, 1987; Rhetoric in the Human sciences / Ed. by H. W. Simons. London: Sage Publications, 1989; Atkinson P. The Ethnographic Imagination. Textual Constructions of Reality. London; New York: Routledge, 1990.

[21] См., например, анализ становления жанров позитивистской историографии: Noiriel G. La «crise» de l’histoire?..

[22] В классической работе X. Уайта, открывшей лингвистический поворот в американской историографии, показана связь между типичными для историков и философов истории XIX в. фигурами мысли и риторическими тропами. Марксизм, например, интерпретируется X. Уайтом как типичный случай метонимического мышления, иными словами, подстановки части за целое при анализе социальной системы (White Н. Metahistory. The Historical Imagination in Nineteenth-Century Europe. Baltimore; London: The John Hopkins U. P., 1973. Русский перевод: Уайт X. Метаистория. Историческое воображение в Европе XIX века. Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 2002).

[23] См., например: Gallie W. B. Philosophy and the Historical Understanding. New York: Schoken Books, 1964; Danto A. Analytical Philosophy of History. Cambridge: Cambridge U. P., 1965 (русский перевод: Данто А. Аналитическая философия истории. М.: Идея-Пресс, 2002); White М. Foundations of Historical Knowledge. New York: Harper and Row, 1965; Mink L. O. The Autonomy of Historical Understanding // History and Theory. Vol. 5. № 1. 1965. P. 24–47; Idem. Narrative Form as a Cognitive Instrument // The Writing of History. Literary Form and Historical Understanding / Ed. by R. H. Canary, H. Kozicki. Madison: The University of Wisconsin Press, 1978. P. 129–149; Louch A. R. History as Narrative // History and Theory. Vol. 8. № 1. 1969. P. 54–70; Veyne P. Comment on écrit l’histoire. Essais d’épistémologie. Paris: Seuil, 1971; White H. The Question of Narrative in Contemporary Historical Theory // History and Theory. Vol. 23. № 1. 1984. P. 1–33; Carr D. Time, Narrative and History. Bloomington: Indiana U. P., 1986; Ricceur P. Temps et récit. Paris: Seuil, 1983–1985. Vol. 1–3.

[24] P. Козеллек подчеркивал относительную независимость описания структур от рассказа о событиях в истории, но не углубился в исследование конкретных дескриптивных механизмов (Koselleck R. Vergangene Zukunft. Zur Semantik geschichtlicher Zeiten. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1979. S. 105). Ф. Kappap подчеркивал различие между описанием и повествованием в историографии (Canard Ph. Poetics of the New History. French Historical Discourse from Braudel to Chartier. Baltimore; London: The John Hopkins U. P., 1992. P. 36–47). См. также: Newman F. D. Explanation by Description. An Essay on Historical Methodology. The Hague; Paris: Mouton, 1968.

[25] Barthes R. Le discours de l’histoire // Social Science Information. Vol. 6. № 4. 1967. P. 65–75.

[26] Ср. эффект «пребывания там», обнаруженный К. Гирцем в работах крупнейших антропологов от Дюркгейма до Леви-Стросса: Geertz C. Works and Lives. The Anthropologist as Author. Cambridge; Oxford: Polity Press; Blackwell, 1988.

[27] Rancière J. Les mots de l’histoire. Essai de poétique du savoir. Paris: Seuil, 1992. P. 21, 33–34.

[28] Carrard Ph. Poetics of the New History.

[29] Gossman L. History and Literature. Reproduction and Signification // The Writing of History… P. 16–17.

[30] Обзор использования метафор для репрезентации истории см.: Demandt A. Metaphern für Geschichte. Sprachbilder und Gleichnisse im historisch-politischen Denken. München: Beck, 1978.

[31] Kellner H. Language and Historical Representation. Getting the Story Crooked. Madison: The University of Wisconsin Press, 1989. P. 8. См. также анализ Кельнером метафорических структур исторической мысли Ф. Броделя (Ibid. Р. 153–187). О роли метафор (в частности, «метафор пути» — своего рода имплицитных теорий об устройстве мира) в социологическом дискурсе см.: Brown R. H. A Poetic for Sociology… P. 77–171.

[32] Geschichtliche Grundbegriffe. Historisches Lexikon zur politisch-sozialen Sprache in Deutschland / Hrsg. von O. Brunner, W. Conze, R. Koselleck. Stuttgart: Klett, 1972–1993. Bde 1–8; Koselleck R. Vergangene Zukunft…; Historische Semantik und Begriffsgeschichte / Hrsg. von R. Koselleck. Stuttgart: Klett, 1979; Richter M. The History of Political and Social Concepts. A critical Introduction. New York; Oxford: Oxford U. P., 1995; The Meaning of Historical Terms and Concepts: New Studies on Begriffsgeschichte / Ed. by H. Lehmann, M. Richter. German Historical Institute. Occasional paper № 15. Washington, 1996.

[33] Так, Ф. Анкерсмит подчеркивал, что между организацией текста и живописью имеется непосредственное структурное сходство (Ankersmit F. R. Statements, Texts and Pictures // A New Philosophy of History / Ed. by F. Ankersmit, H. Kellner. P. 212–240). E. Топольски говорил об исторических образах, выполняющих в историческом дискурсе организующую функцию (Topolski J. A Non-Postmodernist Analysis of Historical Narratives // Historiography between Modernism and Postmodernism. Contributions to the Methodology of the Historical Research / Ed. by J. Topolski. Amsterdam, Atlanta: Rodopi, 1994. P. 16, 43). Подробнее эта тема рассмотрена в моей книге «Как думают историки».

[34] Ricoeur P. Temps et récit.

[35] Grenier J.-Y. Expliquer et comprendre. La construction du temps de l’histoire économique // Les formes de l’expérience. Une autre histoire sociale / Pub. par B. Lepetit. Paris: A. Michel, 1995. P. 227–251; Хапаева Д. Р. Время космополитизма. Очерки интеллектуальной истории. СПб.: Изд-во журнала «Звезда», 2002 C. 124–129, 166–193.

[36] Black М. Models and Metaphors. Ithaca, London: Cornell U. P., 1962; Lakoff G., Johnson M. Metaphors We Live By. Chicago, London: The University of Chicago Press, 1980.

[37] Таков, например, случай современного понятия истории (см. главу 11).

[38] См. главу 5.

[39] Nora P. Dix ans de Débat // Le Débat. № 60. 1990. P. 3–11.

[40] Revel J. Une oeuvre inimitable // Espaces Temps. № 34/35. 1986. P. 14.

[41] Debray R. Le pouvoir intellectuel en France. Paris: Ramsay, 1979; Hamon H., Rotman P. Les Intellocrates. Expédition en haute intelligentsia Paris: Ramsay, 1981. Аналогичные мотивы проявились в те же годы и у критиков школы «Анналов»: Coutau-Begarie Н. Le phénomène «Nouvelle Histoire». Stratégic et idéologic des nouveaux historiens. Paris: Economica, 1983; Dosse F. L’Histoire en miettes. Paris: La Découverte. 1987.

[42] Stone L. The Revival of Narrative // Past and Present. № 85. 1979. P. 3–24.

[43] Характерна с этой точки зрения намеченная в двух редакционных статьях программа обновления «Анналов»: Histoire et sciences sociales: un tournant critique? // Annales: Economies, Sociétés, Civilisations. Vol. 43. № 2. 1988. P. 291–294; Tentons l’expérience // Ibid. Vol. 44. № 6. P. 1317–1323.

[44] Dosse F. L’Empire du sens. L’Humanisation des sciences humaines. Paris: La Découverte, 1995. Основные контуры новой парадигмы были намечены Марселем Гоше в 1988 г. (GaucheI М. Changement de paradigme en sciences sociales? // Le Débat. № 50. 1988. P. 165–170).

[45] Charle C. Essai de bilan // Histoire sociale, Histoire globale? / Pub. par C. Charle. Paris: M. S. H., 1993. P. 209.

[46] Gribaudi М., Blum A. Des catégories aux liens individuels: l’analyse statistique de l’espace social // Annales: Economies, Sociétés, Civilisations. Vol. 45. № 6. P. 1365–1402.

[47] Grendi E. Micro-analisi e storia sociale // Quademi Storici. Vol. 35. 1972. P. 506–520.

[48] Desrosières A. Intervention // Histoire sociale. P. 71.

[49] Caron F. Introduction générale // Ibid. P. 19–20.

[50] Noiriel G. Sur la «crise» de l’histoire. Paris: Belin, 1996.

[51] Boltanski L., Thévenoi L. De la justification. Paris: Gallimard, 1992.

[52] Desrosières A. La politique des grands nombres. Histoire de la raison statistique. Paris: La Décuverte, 1993.