Хвала и слава Том 1: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В польской критике проскальзывала мысль о сходстве романа Ивашкевича с трилогией Сартра «Дороги свободы»: и там и здесь герой — рефлектирующий, ищущий интеллигент — оказывается свидетелем, а иной раз и участником больших событий, неумолимо втягивающих его в свою орбиту. Но это сходство, на наш взгляд, включает и определенную внутреннюю полемику. У Сартра Матье Деларю, терпящий банкротство в своих иллюзиях «абсолютной свободы», остается опустошенным индивидуалистом даже и в те минуты, когда он с остервенением выпускает последние пули в гитлеровцев. У Януша Мышинского свобода его натуры с самого начала проявляется в тяготении к тем, кто борется за свободу, — к передовым силам современности. Мы не сомневаемся в искренности Януша, когда он говорит, что в 1917 году «верил в русскую революцию», когда он по поводу событий в Испании утверждает, что его сочувствие на стороне республиканцев. Правда, Януш лишь изредка, эпизодически претворяет эти свои симпатии в действия: то хлопочет за арестованного коммуниста, то соглашается передать письмо испанским антифашистам, борющимся в тылу у Франко, то, наконец, идет в лес по вызову польских партизан. Все эти поступки не дают столь уж заметных результатов. Но они принципиально важны для решения тех этических вопросов, которые постоянно ставит перед собой Януш Мышинский и которые поставлены всем ходом действия романа.

Контраст с трилогией Сартра наиболее очевиден у Ивашкевича даже не в психологической обрисовке главного героя, а в самой системе эмоциональных оценок, в распределении света и тени. В «Дорогах свободы» коммунист Брюне, постоянный оппонент Матье Деларю, очерчен как человек узколобый, скованный схематическими представлениями. Он честен, но душевно непривлекателен, он не может нравственно импонировать ни Деларю, ни читателю. По-иному очерчен в «Хвале и славе» Янек Вевюрский. Правда, он стоит как бы на периферии повествования, он обрисован в значительной мере эскизно, но он раскрывается в действии как настоящий человек. И дело не просто в душевных его качествах. Чувство солидарности, товарищества, глубокой личной ответственности за судьбы страны, готовность к самопожертвованию — все это вытекает у Янека из самых основ его коммунистического мировоззрения. На его стороне не только историческая справедливость, но и правда высоких нравственных начал. И именно Янек, его взгляды и жизненные принципы становятся в повествовании той вышкой, с которой оцениваются поступки Януша Мышинского и других персонажей.

В начале романа есть малозначительный, казалось бы, эпизод, который как бы задает тон всему дальнейшему действию. Украинские крестьяне приходят в имение только что скончавшегося старого графа Мышинского, чтобы отобрать барский дом. Добродушный старик солдат, оскорбленный высокомерным тоном графской дочери, «неожиданно грозно» говорит ей: «Кончилось ваше панство». Власти собственников и на самом деле приходит конец — и не только на Украине: это исходная точка всех тех событий, о которых говорится в дальнейшем. Пусть силы, борющиеся за торжество социализма, очерчены в романе по преимуществу пунктиром, не всегда достаточно отчетливо, пусть некоторые образы передовых людей (особенно Володя Тарло) до конца сохраняют оттенок недосказанности, — художнику ясно, что Октябрьская революция ознаменовала начало новой эпохи не только для народов России, но и для всего человечества.

В свете тех перспектив, которые открыты этой эпохой, безнадежно устарели и отстали от хода истории не только обе княгини Билинские, старшая и младшая, с их претензиями на аристократическую утонченность, по только Спыхала с его расчетливостью и карьеризмом, по в конечном счете и прекраснодушный барич Януш, которому, оказывается, так мучительно трудно отрешиться от привычного созерцательного, потребительского подхода к жизни. Однако у Януша есть способность к самокритике, к взыскательной самооценке, возвышающая его над иллюзиями и предрассудками его среды; у него есть вместе с тем способность к духовному контакту с людьми, несущими в себе будущее, — именно это делает его достойным и авторской и читательской симпатии.

Обращенность к будущему, свойственная роману Ивашкевича, проявляется в том, как ставится в нем тема преемственности поколений. Благие порывы Януша не пройдут бесследно. То, что им не сделано, берут на себя его младшие друзья и родичи — молодые Голомбеки, Анджей и Геленка, гибнущие в боях антифашистского Сопротивления, а затем и Алек Билинский, возвращающийся на истерзанную войной родину с намерением быть полезным ей, строить, работать. И работать, конечно же, не во имя возврата к буржуазно-панскому прошлому!

Несколько лет назад интервьюер газеты «Жице литерацке» задал Ярославу Ивашкевичу вопрос: «Как Вы относитесь к взгляду, согласно которому роман отживает свой век?»

Писатель ответил: «Роман неисчерпаем. Изменяется его форма. Он впитывает в себя новые жанры, но я не вижу оснований говорить о распаде этого великого рода литературы». Ивашкевич напомнил, что в наши дни возникают новые разновидности психологического романа, развиваются и жанры, пограничные с романом, — эссе, репортаж. Не всегда просто определить, сказал Ивашкевич, в чем решающий признак современности художественного произведения.

Есть основание сказать, что и «Хвала и слава» представляет свидетельство того, насколько живуч и способен к дальнейшему развитию роман классического образца, повествование о многих и разных человеческих судьбах, написанное с большим эпическим размахом. Однако роман Ивашкевича, плотно примыкающий к традициям польской и русской классической литературы, — произведение современное не только по идейной направленности, не только по характеру изображаемых событий, но и по художественному своему строю.

Ошибочно думать, будто современная проза обязательно требует краткости, быстроты действия, будто динамика нашего бурного века может быть передана только в сжатом повествовании. Это представление опровергается практикой таких художников, как Томас Манн и Фолкнер на Западе, Федин и Леонов у нас. Оно опровергается и творческой практикой Ивашкевича.

Большой охват событий во времени, обилие сюжетных линий, переплетающихся и вместе с тем самостоятельных, — все это помогает романисту передавать движение истории. Иные эпизоды, которые при поверхностном взгляде представляются необязательными и затянутыми, в конечном счете оказываются необходимыми для раскрытия авторского замысла. Так, страницы, рисующие суматошную и бессодержательную жизнь космополитической парижской богемы, помогают увидеть драму Ариадны Тарло, которая потеряла родину, «предала революцию» и загубила свою жизнь, — этими страницами подготовлена по-хемингуэевски лаконичная и беспощадная сцена смерти Ариадны. Пространное письмо Януша Мышинского с описанием его жизни в Бургосе и встреч с молодым поэтом-баском Хосе Амундзараном предваряет один из драматических кризисов в жизни Януша; пребывание в стране, охваченной острой политической борьбой, в новом резком свете раскрывает перед самим Янушем ложность занимаемой им позиции «на отшибе». Иной раз романист на протяжении многих десятков страниц рассказывает об одном событии, казалось бы, не столь уж значительном, но вокруг этого события группируются переживания, отношения, скрещиваются жизненные пути разных людей; так, в главе «Концерт в филармонии» стянуты в единый узел и эпизоды творчества брата и сестры Шиллеров, и семейные горести Оли Голомбек, и арест Янека Вевюрского, и связанный с этим конфликт в доме Мышинских, — здесь, как и в других главах, Ивашкевич находит остроумные сюжетные средства для того, чтобы выявить взаимодействие разных человеческих судеб, связать воедино частную жизнь своих героев с большими общественными, классовыми столкновениями. Повествование развивается неторопливо и свободно, включает в себя и философские диалоги, и историческую хронику, и бесхитростные по форме человеческие документы, письма, в которых очень непосредственно отражается характер и речевая манера каждого из главных персонажей, — все это иной раз замедляет действие, но и придает ему большую конкретность, в конечном счете и более глубокий драматизм.

В последних главах темп повествования резко убыстряется. Тут много острых и неожиданных событий, крутых сюжетных поворотов, выстрелов, взрывов, облав, смертей — так передается тревожная, насыщенная личными катастрофами жизнь поляков в годы фашистской оккупации, так обнаруживаются возможности героического деяния, заложенные в характерах молодых персонажей романа. Повествование выигрывает здесь в сюжетной напряженности, хоть проигрывает местами в смысле психологической конкретности: читателю не всегда дается возможность глубоко вглядеться в духовный мир молодых Голомбеков, Бронека, Лилека — тех, кто, не думая о славе, просто и честно жертвует собой во имя свободы Польши.

В «Хвале и славе» Ивашкевич в полной мере обнаруживает свойственное ему искусство наглядного, достоверного до мельчайших деталей воспроизведения действительности. Роман включает отличные куски словесной жанровой живописи — будь то описание предсмертных дней старой «тети Михаси» в поместье Пустые Лонки или картина напряженной предпраздничной работы в кондитерской Голомбека. Но вместе с тем романисту удается естественно, с большим чувством меры вводить в действие элементы условности, аллегории, которые никак не идут в ущерб реализму повествования, а скорее обогащают этот реализм новыми оттенками. Так, оранжерея Януша Мышинского — единственное, что он сумел создать и оставить после себя, — воспринимается как своего рода символ, воплощает усадебный, тепличный характер той духовной культуры, к которой Януш был привержен; но эти «туберозы и хризантемы», но очевидной мысли автора, представляют собою не лишенное ценности наследие, от которого и новой Польше не стоит отказываться… Эпизод ночного разговора Анджея Голомбека со своим дядей, советским коммунистом, находящимся нелегально в оккупированной Польше, явно условен, такой разговор вряд ли мог бы происходить в действительности. Но этот эпизод по-своему важен: автор находит здесь способ предоставить слово одному из тех, кому суждено строить социалистическое общество в Польше, освобожденной от гитлеровских оккупантов.

Характерная особенность художественной системы «Хвалы и славы» — обилие историко-культурных, музыкальных, поэтических мотивов и реминисценций. В разговорах персонажей, в их размышлениях и письмах, подчас и в авторской речи воскресают образы Гете и Софокла, Толстого и Пруса, строки Рембо и Аполлинера, мелодии Шопена, Бетховена, Брамса. Иной раз стихотворение или песня вспоминается многократно, укрепляет связь между разными эпизодами и главами, каждый раз влечет за собой целый поток ассоциаций. Так, старая песенка «Эх, как весело в солдатах» сперва воспринимается просто как деталь воинского быта, а потом, по мере развертывания действия, приобретает привкус горькой иронии, напоминая читателю о потерях, понесенных поляками в войнах разных лет, помогая развенчивать те «сенкевичевские» националистические традиции, которые сыграли недобрую роль в судьбах страны. Так, стихи Блока «О, красный парус в зеленой дали…» сопровождают образ Ариадны, напоминая о ее романтической изысканности и изломанной судьбе. Громадный материал мировой художественной культуры, сосредоточенный на страницах романа, нигде не становится посторонним привеском — он вполне органичен в повествовании, где с особым вниманием прослеживаются пути интеллигенции — творцов культуры и ее носителей — в эпоху перехода от капитализма к социализму.

Т. МОТЫЛЕВА

ХВАЛА И СЛАВА

Глава первая

«VЕRВОRGЕNHEIT»

[1]

I

В начале июля 1914 года пани Эвелина Ройская сидела в большом зале дома Шиллеров в Одессе. Просторную комнату заполнял сумрак, все тонуло в тени, лишь сквозь щели закрытых ставен сочился яркий, искрящийся свет. Не переставая говорить, пани Эвелина смотрела на сидящего в кресле против нее Казимежа Спыхалу. Ей были видны очертания его высокой, худощавой фигуры, широко расставленные ноги в неуклюжих сапожищах, но выражение лица молодого человека скрывал полумрак. Произнося свои закругленные, пространные фразы, она старалась разглядеть это строгое худощавое лицо. Но Спыхала словно намеренно опустил голову, чтобы спрятать глаза, и без того прикрытые тяжелыми веками.

— Вы прекрасно понимаете, — говорила Ройская, слегка запинаясь, и это придавало какую-то привлекательность ее красноречию, — что я не могу взять отсюда Юзека сейчас, едва лишь он приехал. Хотя пани Шиллер моя самая близкая подруга, я, пожалуй, не смогла бы привести ей все ваши доводы. Я еще подумаю, насколько они важны, но уже сейчас мне ясно, что вы преувеличиваете: Если говорить о здоровье Юзека, то ему очень полезны морские купанья. Он возмужал, окреп. Здесь он наберется сил, ведь ему придется порядочно наверстать после прошлогодней болезни. Что же касается влияний… то, мне кажется, у Юзека здоровая натура и он легко освободится от всего наносного. К тому же ведь невозможно уберечь его от встречи с разнообразными явлениями жизни…

Спыхала поднял голову и взглянул на пани Эвелину с неподдельным удивлением.

Она улыбнулась.

— Нет, нет, пан Казимеж, просто я думаю… — Ройская запнулась. — Я имею в виду только искусство, которое в этом доме играет такую роль. К этой сфере жизни Юзек относится, пожалуй, слишком равнодушно, даже пренебрежительно. Эдгар — человек незаурядный, это большой талант… Сегодня приезжает Эльжбетка…

— Элизабет Шиллер, — язвительно поправил Спыхала.

— Вы увидите, что это за очаровательное существо. Я уверена, вам обоим будет очень полезно ее общество. А ее пение…

Спыхала пробормотал что-то невнятное, но Ройская, не обращая на это внимания, продолжала:

— В этом году мне все как-то не удавалось поговорить с вами о характере Юзека. О том, как изменился он за последнее время. Что вы скажете о нем? Ведь вы его знаете уже три года…

Прежде чем Спыхала нашелся, что ответить, она продолжала со всем жаром материнской любви:

— Это такой трудный возраст — от четырнадцати до семнадцати! Не правда ли? Возраст, когда формируется человек. Иногда Юзек кажется мне даже чужим, так он повзрослел. Его спокойствие, мягкость, какая-то внутренняя уверенность — вы не находите, что это главные достоинства Юзека?

Спыхала кашлянул и своим хрипловатым, но приятным басом произнес неожиданно для самого себя:

[1] Vеrborgеnheit — Уединение (нем.).