Хвала и слава Том 1: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ЯРОСЛАВ ИВАШКЕВИЧ

ХВАЛА И СЛАВА Том 1

Перевод с польского В. Раковской, А. Граната, М. Игнатова (гл. 1–5), Ю. Абызова (гл. 6, 7).

Т. Мотылева ЯРОСЛАВ ИВАШКЕВИЧ

Ярослав Ивашкевич работает в литературе полвека. Однако широкую известность за пределами своей страны он приобрел в условиях социалистической, народной Польши.

Вспоминается конгресс интеллигенции в защиту мира во Вроцлаве в августе 1948 года. Ярослав Ивашкевич наряду с другими виднейшими деятелями польской культуры принял в этом конгрессе активное участие: это был его первый выход как писателя-общественника на международную арену. Знаменательно, что первая попытка объединить силы творческой интеллигенции разных стран во имя сохранения мира была сделана после второй мировой войны именно на польской земле, понесшей такие мучительно тяжкие потери в годы фашистского нашествия. Вроцлавский конгресс стоит у истоков всемирного движения сторонников мира; Я. Ивашкевич занимает в этом движении видное место, и это вполне естественно: борьба за мир близка самым коренным его стремлениям как творческой личности.

Жизнь Ярослава Ивашкевича в послевоенные годы содержательна и беспокойна, насыщена общественными обязанностями и заботами всякого рода, частыми разъездами, выступлениями с высоких интернациональных трибун, участием в событиях общегосударственного и мирового масштаба. Ивашкевич — председатель Союза польских писателей, депутат сейма, член Всемирного Совета Мира, главный редактор ведущего литературного ежемесячника «Твурчость». Те, кому довелось видеть Ивашкевича в Варшаве, в гуще литературно-общественных дел, не могли не удивляться — откуда он берет время для творческой работы? Однако именно последние десятилетия образуют самый плодотворный период в его писательской биографии. Он опубликовал за эти годы несколько новых сборников стихотворений и рассказов, книги воспоминаний и путевых очерков, много статей. И в этот же период написан роман «Хвала и слава», являющийся, по общему признанию польской критики, не только главным итогом, но и вершиной творческого развития писателя.

Советскому читателю известен ряд произведений Я. Ивашкевича — стихи, повести, рассказы, пьесы. В них по-разному сказываются особенности Ивашкевича как художника, его неприязнь ко всякой декларативности и ложному пафосу, сдержанность и некоторая медлительность повествовательной манеры, повышенное внимание к скрытым, малоприметным душевным движениям человека. Такова первая повесть, принесшая ему литературную известность в Польше, «Барышни из Волчиков» (1932), кое в чем роднящая его с Чеховым и Буниным, отмеченная скупостью и тонкостью психологического рисунка. Такова и повесть «Девушка и голуби» (1960), где на материале сегодняшней жизни с большой чуткостью к чертам нового в облике и умонастроении польских современников разработаны традиционные «вечные» темы — взаимоотношения родителей и детей, зарождение первой юношеской любви. В наиболее значительной вещи Я. Ивашкевича, написанной под непосредственным впечатлением событий войны, в повести «Мельница на Лютыне» (1945) возникает острый конфликт, повесть кончается драматически: старый деревенский мельник собственноручно творит «суд правый» над внуком, переметнувшимся на сторону немецких оккупантов. Но и тут большая гражданская, нравственная тема заключена в оболочку бесхитростной, спокойной по тону бытовой повести. В пьесах Ивашкевича «Лето в Иоане» и «Женитьба господина Бальзака» великие мастера искусства — будь то Шопен или Бальзак — предстают в неожиданном ракурсе, в будничной обстановке и окружении, в ситуациях, далеко не возвышенных; они рисуются автором с любовью, но вместе с тем и с неуловимой иронией, как люди, которым при всей силе их гения ничто человеческое не чуждо… Словом, читатель привык видеть в Ярославе Ивашкевиче художника, внимательного прежде всего к психологическим нюансам и склонного к известной камерности масштабов, к изображению людей в обыденном течении их жизни.

Роман «Хвала и слава» заставил пересмотреть это представление. Вот это уж вещь вовсе не камерная! Между началом и концом повествования проходит тридцать три года, богатых значительными событиями в истории Польши и всего мира. События эти прямо или косвенно отражены в романе. Первая мировая война и Октябрьская революция, гражданская война на Украине и возникновение буржуазной Польской республики, переворот Пилсудского и война в Испании, крах «санационного» государства, немецко-фашистская оккупация и антигитлеровское Сопротивление… Действие с большой свободой переносится из Одессы или Киева в Варшаву, из шляхетских поместий в Париж или Гейдельберг, во франкистский Бургос и опять в Польшу, придавленную сапогом захватчиков, в разные ее районы, в разбросанные по стране очаги антифашистского движения, будь то лесной партизанский край или улицы Варшавы.

Масштабность романа, конечно, не просто в его величине и не просто в широте временных и пространственных рамок. И масштабность эта вместе с тем не только в значительности привлеченного исторического материала. Прослеживая на протяжении трех с лишним десятилетий историю многочисленных своих персонажей, принадлежащих к различным классам общества, воссоздавая судьбы двух или трех поколений семей Ройских, Мышинских, Билинских, Шиллеров, Голомбеков, Вевюрских, писатель вместе с тем ставит большие вопросы общенационального или даже эпохального масштаба. Он стремится осмыслить судьбы Польши и человечества — не только запечатлеть динамику исторического движения народов, но и проникнуть в его внутреннюю логику.

В польской критике справедливо отмечалось, что Ярослав Ивашкевич, выступив в послевоенные годы на стороне сил социализма, поднялся на новую идейную ступень и вместе с тем полностью сохранил себя как художник, ни в коей мере не поступился своим давно уже сложившимся, индивидуальным своеобразием.

В романе отразились характерные черты авторской личности и творческой манеры. Перед нами произведение бытописателя и психолога, умеющего передавать сложные человеческие эмоции с помощью материала повседневности. Это проза поэта, органически включающая в эпически широкую картину мира глубокий и напряженный лиризм, пафос самовыражения, самораскрытия. Это вместе с тем проза писателя-музыканта, биографа Шопена, друга Кароля Шимановского, — произведение писателя, для которого окружающий мир не только окрашен, но и озвучен и для которого (подобно Ромену Роллану или Томасу Манну) события музыкальной жизни, творческая деятельность композитора, пианиста или певца представляет любимый и до тонкости знакомый предмет художественного изображения.

Внутреннее родство романа «Хвала и слава» с такими большими явлениями реализма XX века, как «Жан-Кристоф» и «Доктор Фаустус», определяется не только тем, что это книги о музыке и музыкантах, но и тем, что у Ивашкевича, как и у его ближайших западных предшественников, явления музыкального мира искусно и сложно соотнесены с большими событиями истории и большими философскими проблемами, затрагивающими основы человеческой жизни.

Аналогии с обоими западными мастерами возникают при чтении Ивашкевича и по другим поводам. Для автора «Хвалы и славы» необычайно важна тема интеллигенции, проблема свободы духа. Ему близки творческие натуры, оберегающие свое внутреннее «я» от вторжений житейской прозы и слишком близкого соприкосновения с общественной практикой, — не был ли он сам человеком именно такого склада в двадцатые, тридцатые годы? Повествование Ивашкевича представляет взыскательный пересмотр пережитого — в свете богатого и нелегкого жизненного опыта, накопленного самим писателем и его народом на протяжении многих десятилетий. «Хвала и слава» — своего рода роман-исповедь. В новом аспекте встают здесь не только иллюзии интеллигентской надклассовости, не только гордыня утонченного и в конечном счете бесплодного интеллекта, стоящего в стороне от классовых битв, но и многие стародавние традиции польской шляхетско-буржуазной культуры, быта, нравов, не оправдавшие себя в условиях больших исторических испытаний, пережитых польским народом.

Название романа имеет глубокий философский, исторический смысл. В чем смысл жизни человека? В чем подлинная слава отдельной личности и целого народа и где граница, отделяющая славу фальшивую, призрачную от славы подлинной?

С первых же страниц в романе появляется Юзек Ройский — честный, обаятельный юноша. Он скоро умрет, но о нем долго будут помнить. Его будет оплакивать мать, воздвигшая ему памятник в родовом имении. О нем будет со слезами вспоминать незаурядно талантливая женщина, которой он отдал первую, мальчишески пылкую свою любовь. Юзек Ройский гибнет за те идеи польской дворянской чести, в духе которых он был воспитан. Он со всей искренностью идет защищать националистические идеалы, несостоятельность и лживость которых наглядно обнаруживается в дальнейшем действии романа. Юзек умирает молодым, не утратив личной порядочности, близкие хранят в памяти его образ, окруженный ореолом славы. Но кто знает, как сложилась бы жизнь Юзека, если бы его не сразила случайная пуля под Каневом? Валерек, младший, балованный сын пани Ройской, «истинно польский ребенок», проходит полный курс нациоиалистическо-шляхетского «воспитания войной» и возвращается с фронта морально исковерканным человеком. Пафос воинской славы переходит у него в беззастенчивую солдафонскую грубость, приверженность дворянской чести приобретает характер кастовой спеси, национальная гордость вырождается в оголтелый шовинизм.

Польские критики говорили об «антисолдатской», «антисенкевичевской» направленности «Хвалы и славы»; эта важная идейная линия романа наиболее наглядно воплощается именно в образе Валерека. Он как бы пародирует лихих шляхтичей-вояк, идеализированно представленных в знаменитой трилогии Сенкевича «Огнем и мечом», «Потоп», «Пан Володыевский». В условиях Польши XX века люди такого склада представляют злой исторический анахронизм. Эволюция Валерека при всей своей, казалось бы, неожиданности глубоко закономерна. Воинствующий реакционер и антисемит легко находит общий язык с гитлеровскими оккупантами. Национализм, доведенный до крайности, сопровождаемый презрением к трудовому народу собственной страны, оборачивается предательством интересов родины. Валерек должен погибнуть, как гибнет юный гитлеровец Ярогнев из повести «Мельница на Лютыне», — этого требует элементарная человеческая справедливость. Смерть предателя от руки собственного племянника воспринимается как законное возмездие.

Банкротство фальшивых понятий «хвалы и славы» в их стародворянском, антинародном толковании демонстрирует и Марыся Билинская — умная и холодная светская красавица, тип, несколько родственный Изабелле Лэнцкой, героине знаменитого романа Б. Пруса «Кукла». Критика аристократической верхушки, осуждаемой за паразитизм, социальную бесполезность, оторванность от национальной почвы, — одна из коренных традиций польской реалистической прозы. У Ивашкевича эта критика приобретает новые острые акценты. Не без сарказма обрисована старая княгиня Билинская, родственница Бурбонов и Эстерхази, которая потчует гостей гнилыми яблоками на фарфоре с фамильными гербами. Мертвящим, леденящим духом веет в особняке на Брацкой, который высится как величественно-смехотворный обломок старого Царства Польского в Варшаве 20—30-х годов. Марыся Билинская, принявшая без возражений уродливые нормы аристократически кастового бытия, навязанные ей властной свекровью, живет призрачной, ненастоящей жизнью; во имя богатства и светских условностей она лишает себя счастья и в любви и в материнстве, становится чужой единственному сыну. Закономерен и ее конец — ей предстоит доживать свои дни вдали от родины, в кругу эмиграции.

Тема ложно понятой чести по-своему варьируется и в образе Казимежа Спыхалы. Сын галицийского железнодорожника, не лишенный способностей, обладающий, казалось бы, ярко выраженным чувством собственного достоинства, тяготится подчиненным положением репетитора в дворянском доме, тянется к самостоятельной, осмысленной деятельности. Он убежден в правильности выбранного пути, когда — еще в годы первой мировой войны — вступает в военную организацию Пилсудского. Предательство, которое он совершает по отношению к искренне любящей его девушке, становится началом его морального падения. Прельщенный чиновничьей карьерой, открывающейся перед ним в буржуазной Польской республике, он старается забыть о своем плебейском происхождении, принимает, хоть и не без внутренней борьбы, двусмысленное положение, которое ему приходится занимать в доме Билинских. Гибель буржуазного польского государства воспринимается им прежде всего как крах собственных жизненных идеалов и мечтаний: «вот ради чего я лез вверх…»

Образ Спыхалы важен в общем плане романа отчасти и потому, что в сопоставлении с ним становятся более понятными образы польских интеллигентов, страдающих болезненной рефлексией, отчуждением от практической жизни. Пассивность Януша Мышинского, скепсис юного Алека Билинского, политический индифферентизм такого видного мастера культуры, как Эдгар Шиллер, — все это находит если не оправдание, то объяснение при сопоставлении этих героев романа с типами, подобными Спыхале. Деяние, вырождавшееся в делячество и карьеристскую шумиху, вело к дискредитации всякого деяния в глазах образованных, нравственно чутких людей, которые не могли в условиях предвоенных десятилетий найти пути к рабочему классу. Неучастие в политической жизни иной раз становилось для таких именно людей единственной формой неприятия господствующих общественных устоев.

«Наша жизнь только тем и дорога, — рассуждает молодой Эдгар Шиллер, — что вызывает отзвук в искусстве. Тем, что благодаря ей создаются наджизненные, вечные, единственно подлинные ценности…»

Так с самого начала встает коренная проблема всякой эстетики — проблема отношений искусства к действительности. Взгляды, которые высказывает Эдгар Шиллер, разделялись в начале нашего столетия широкими кругами польской, и не только польской, художественной интеллигенции. И далеко не только той интеллигенции, которая приспособлялась к требованиям сытого барства. Идея «наджизненности» искусства в конечном счете сурово осуждается логикой повествования Ивашкевича. Но писатель не упрощает сложной проблемы. Его герои субъективно вполне искренни, когда придерживаются ложных взглядов на искусство. И для композитора Эдгара, отчасти и для его сестры, одаренной певицы Эльжбеты, и для их друга Януша Мышинского музыка, поэзия, да и, шире, духовные ценности, взятые в целом, дороги в немалой степени именно тем, что помогают им противостоять житейской прозе, жестокостям войны, бессовестной буржуазной практике.

И Эдгар и Эльжбета обрисованы как люди подлинного и незаурядного таланта. Но отстоять свою творческую автономию в царстве буржуазной собственности — задача для них непосильная.

Эльжбета Шиллер, собственно говоря, и не заботится по-настоящему о сохранении этой автономии. При всей своей неподдельной любви к искусству она уже в начале своего творческого пути увлечена соблазнами славы. Естественное для артиста стремление — выступать перед публикой, увлекать, радовать, волновать людей своим искусством — приобретает у Эльжбеты эгоцентрический, снобистский характер, побуждает ее идти на унизительные компромиссы. И брак с нелюбимым богачом, и та неуловимая атмосфера пошлости, рекламной шумихи, которая сопутствует концертам Эльжбеты, — все это идет в ущерб ее личному достоинству как человека и художника, все это медленно подтачивает ее дарование. Очень тонко передано то ощущение неловкости, с которым даже близкие Эльжбете люди слушают ее пение на концерте, устроенном ею в оккупированной Варшаве: есть что-то глубоко неуместное в сладких музыкальных звуках, которым вторят первые выстрелы из восставшего гетто…

Различие между Эдгаром и его сестрой определяется далеко не только тем, что она исполнитель музыки, а он ее творец. Важнее другое. Эдгар служит искусству бескорыстно и бескомпромиссно, вовсе не заботясь об успехе, богатстве, карьере. Но его духовная независимость оборачивается одиночеством, порождающим затяжную творческую драму. Эдгар, малочувствительный к эстрадным триумфам, втайне и не вполне осознанно тянется к простым людям — к тем, кто в мире собственников имеет мало доступа к сокровищам искусства. Недаром таким глубоким переживанием для него становится дружба с деревенским подростком, музыкантом-самородком Рысеком, внуком органиста из Ловича. Не раз Эдгар задумывается: не является ли подлинной его задачей как музыканта творить именно «для Ловича», то есть для самых скромных, безвестных своих соотечественников? Именно «для Ловича» — скорее, чем «для Европы»?

Проблема независимости художника, его призвания связывается у Ивашкевича с другой очень острой для польской интеллигенции проблемой — национальной. Запоминается деталь, полная горькой иронии. Во время одного из концертов Эльжбеты, на котором присутствует весь варшавский «большой свет», бельгийский посол с восхищением отзывается о ней, но называет ее «эта певица» — он не привык запоминать фамилии польских артистов, даже такие, как Шиллер… Народ Мицкевича и Шопена внес большой вклад в культуру человечества. Но взгляд на этот народ как на одну из «второстепенных» европейских наций сохранялся на капиталистическом Западе и после того, как Польша стала самостоятельной буржуазной республикой. Подобное отношение к себе испытывает и Эдгар Шиллер. Его произведения исполняются во многих концертных залах разных стран, но итальянский журналист, пришедший интервьюировать композитора по приезде его в Рим, не имеет понятия о польской музыке и не проявляет ни малейшего интереса к ней… Эльжбета расплачивается за свои шумные успехи на сценах Ковент-Гарден и Метрополитен-опера долголетним отрывом от родной почвы, в какой-то мере и утратой национальных корней. У Эдгара, при всей его индивидуалистической отрешенности от окружающего мира, связь с родной страной сохраняется, — отчасти именно на этой основе возникают лучшие его произведения, которым суждена прочная, не мишурная, а подлинная слава.

Глава «Квартет ре минор», повествующая о последних днях Эдгара, — одна из лучших во всем романе. Здесь особенно явственно сказывается глубокая связь Я. Ивашкевича с наследием Л. Н. Толстого — и в понимании задач искусства, художника, и в конкретных чертах литературного мастерства. На протяжении своего большого повествования Ивашкевич много раз изображает смерть; каждый из его героев умирает по-своему, и почти всегда расставание с жизнью становится своеобразной проверкой, подведением итогов жизненного пути человека, взыскательной нравственной оценкой этого пути. Именно так происходит и с Эдгаром (романист недаром вспоминает при этом толстовскую «Смерть Ивана Ильича»). Неизлечимо больной музыкант заново продумывает все сделанное и пережитое, судит себя суровым нравственным судом. Одну из последних радостей в своей жизни он испытывает, когда слушает по радио свой давно написанный квартет, исполняемый в Варшаве. В квартете есть мелодичное анданте, к которому светские снобы всегда относились пренебрежительно именно из-за его популярности. Композитор захвачен звуками квартета, он слышит в нем голос родной страны. «Кто посылает ему привет его же собственным голосом? Так, значит, художник-творец действительно не одинок? Рядом, вокруг него, повсюду в эфире голоса его близких, которые стремятся к нему, любят его, верят в него? «Нет; это невозможно», — подумал он и закрыл глаза. И его мелодия принесла ему мысли других людей, может быть, таких же, как он, одиноких, рассеянных по всей земле». Так своеобразно реализуется в повествовании Ивашкевича мысль Толстого об искусстве как силе, соединяющей людей. Как бы ни были горестны последующие страницы, где умирающий на чужбине музыкант снова поддается чувству одиночества и безнадежности, все же эпизод с анданте остается в памяти читателя как один из кульминационных моментов романа: именно здесь выражены заветные думы автора о человеческой миссии художника, о связи подлинного искусства с жизнью народа.

В сложном идейно-сюжетном целом «Хвалы и славы» Януш Мышинский занимает особое место. Он становится связующим звеном между всеми главными персонажами, в изображении его судьбы переплетаются все основные темы и проблемы романа.

«На отшибе» — так названа одна из последних глав романа, та, где завершается жизнь Януша: завершается опять-таки по-ивашкевичевски и по-толстовски с вынесением нравственного приговора, с подведением итогов. Януш и в самом деле проходит по обочине истории — одинокий, неприкаянный, не нашедший себя человек. Его не тянет к воинской славе в отличие от братьев Ройских; он, хоть и пишет «для себя» стихи, не становится человеком искусства в отличие от Эдгара Шиллера; он не становится и политическим деятелем буржуазного образца, подобно, скажем, Спыхале, но не идет и в революцию, подобно русскому другу юности Володе Тарло или подобно другу зрелых своих лет, рабочему — коммунисту Янеку Вевюрскому. «Вы… ничего не делаете?» — с укором спрашивает Януша в дни войны антифашистка-подпольщица Сабина. Да, Януш и сам с горечью сознает, что ничего существенного, полезного он не делает и не сделал.

Но вместе с тем Януш менее всего похож на равнодушного лентяя или на холодного скептика. Не найдя себе дела по душе, он всю жизнь мучительно тоскует по осмысленному и активному существованию. Находясь на отшибе, он все теснее соприкасается с различными сферами духовной и практической жизни, как бы вбирает в себя заботы, мысли, проблемы многих и разных людей. Ему свойственна своеобразная потенция человечности — недаром к нему тянется молодежь, недаром его доверчиво любит замкнутый Эдгар Шиллер, недаром его уважает и ценит столь настороженный в своем отношении к «господам» пролетарий Янек Вевюрский.