– Вот так винцо, – перепугались отроки и стали хвататься за весла – а вдруг огонь пойдет по воде?
– Смола, что ли? – неуверенно соображал Душило.
– Земляное масло! – с размаху хлопнул себя по лбу корсунский кормчий Порей и, ослабев ногами, сел на якорный ворот.
– Для греческого огня? – поднял брови княж муж.
– Я пропал! – застонал Порей, вцепившись в волосы. – Мы пропали. Греки за черное масло кого хочешь в куски порвут.
– А на чем они нас догонят? – справедливо рассудил Душило.
– Монаха они вам точно теперь не отдадут, – зло процедил кормщик. – Связался я с вами на свою голову…
В пергаменной грамоте, пригвожденной к заду греческого стражника, содержалось требование не медля выдать русского монаха Нестора, похищенного из Корсуня накануне зимы. При отказе либо промедлении были обещаны военные действия. До передачи монаха город объявлялся на осадном положении.
Горючее масло немного не дотянуло до кромки воды – выгорело, оставив черные подпалины на земле. Но вокруг амфор продолжало страшно, с гулом гореть и чадить. Ветер пластал дым низко к земле и гнал смоляные клубы на город. Огонь уже слизнул деревянную дверь кирпичного амбара и гулял внутри.
– Если и там корчаги… – задумался Душило, почесывая в голове.
Пламя рвануло из амбара так, что разворотило кровлю. Огненный поток выплеснулся из дверного проема и снова двинулся к берегу. Отроки на лодьях пережили вторую волну испуга, а Порей упал и стал в раскаянии кататься по дну.
– Мне кажется, греки уже могут счесть это военными действиями, – крикнул с другой лодьи сотник Горазд, тоже начавший опасаться насчет выдачи монаха.
– Быстрее думать будут, – ответил Душило, однако с сомнением.
Затягиваемый дымной чернотой, город не подавал более признаков жизни. Лезть сейчас на стену, размышлял боярин, никто бы не решился. Отворять ворота хоть для чего – тем более. Надо ждать.
– Что делать будем? – прокричал Горазд.
– Любоваться.
Дружинники, убрав луки, стали обвыкать к невиданному на Руси зрелищу. Поняв, что угрозы лодьям нет, отроки оживились, стали выдумывать разное обидное для греков и грезить, как будут слушать их, пораскрывав рты, на Руси – небось там обзавидуются, что сами не видали такого веселья. А веселье впрямь знатное – поджилки никак не перестанут трястись.
Трех чернецов на берегу заметили не вдруг – взгляды были прикованы к огню, хотя и слабевшему.
– Эй, отцы! – замахал им сотник. – Уходите! Рясы в руки и бегом!..
– Откуда они взялись? – спросил у отроков Душило.
– По берегу пришли, – пожали те плечами.
Монахи, обозрев пламенное буйство и горелые остовы лодий, бесстрастно удалились тем же путем, в обход городских стен.
– Эй, – позвал боярин Порея, у которого раскаяние перешло в мрачное окаменение, – ты говорил, в Тьмутаракани одни ворота?
– Ворота одни, – отозвалось унылое изваяние кормчего. – Но есть выход к озеру.
– Тьфу на тебя, – с досадой молвил Душило. – Какая же это осада, если есть выход?
– Надо грести отсюда, – страдал безнадежностью корсунянин, – пока не приплыли галеры из Царьграда. Греческий царь пошлет на нас много боевых дромонов. Они сожгут нас греческим огнем. Спалят живьем.
– От страха умом тронулся, – через борт возвестил княж муж Горазду, жалея кормчего. – Грецкими галерами бредит.
– А как мы обратно поплывем? – встревожился сотник.
– Тарасий выведет, – махнул дланью Душило.
– Какой Тарасий? – удивился Горазд, но ответа не получил.