— Видел тот танк. Рядом был. Что-то мудрит фриц!
Там, возле кустарника, где был пулемет, будто земля провалилась, грохнул оглушительный взрыв. «Ясно. Моя, противотанковая», — пронеслось в голове, и Вано понял: это последнее, что мог пулеметчик сделать.
Потом за бруствером послышался сбивающийся топоток, кто-то бежал, спотыкаясь, бежал и останавливался, бежал и останавливался. Вано держал автомат наготове, напряг слух.
— Вано… взводный… Вано…
Вано опасливо приподнял голову.
— Скорее, — торопил он бежавшего. — Скорее!..
Тот, заваливаясь на один бок, на другой, протяжно застонал в ответ, должно быть, его настигла пуля. Он ступил уже на бруствер и как бы окаменел, не в состоянии сделать еще один шаг. «Накрылось отделение». Все в Вано похолодело.
Он протянул руку и втащил бойца в траншею. Больше ничем не мог ему помочь. Теперь, по крайней мере, пули не будут впиваться в его еще живое тело, уже неспособное ни двигаться, ни укрыться от опасности. Это был второй номер — тот самый, невысокий, сухонький боец. Весь мокрый и липкий, он почти не дышал.
— Что там, говори!.. — тряс Вано его за плечи.
— Все-е-е… — прохрипел боец. — Гранато-ой…
— Что все? — продолжал его трясти Вано, хоть и понимал, что имел в виду сухонький, невысокий.
— У…би… — еще успел невнятно пробормотать боец. И затих.
Немцы, значит, все-таки ушли из-под пулеметного обстрела. Во всяком случае, те, что бежали к траншее. Слышно было, пули вонзались в бруствер, в заднюю стенку траншеи.
«Спокойно, Вано, спокойно, — убеждал он себя и сердито усмехался: — У Вано разве выйдет спокойно?» Нетерпенье брало верх, и он уже было раскрыл рот, чтоб приказать: в контратаку! «Не горячись, Вано, ну не надо, Вано, упрашивал себя. — Вано, ладно, может поступать как ему взбредет. Но у Вано взвод». И, пересилив себя, громко крикнул:
— Приготовиться! Петров! Оба Петрова! Скворцов! Тухватуллин! Анисимов! И Клязин!
Темные фигуры возникли по обе стороны Вано. Заклацали винтовочные затворы.
— А Клязин?.. Ты где, Клязин?.. В штаны наклал?.. Я тоже наложил полные штаны, не думай. А обороняться придется…
Рядом кто-то рванул затвор, вогнал в ствол винтовки патрон. «Клязин…» — догадался Вано.
— Рассредоточиться!
Торопливый перестук ног. Направо, налево.
— Самусев! — дернулся Вано. — Сколько в твоем отделении? Четверо? Вали на правый… Фрицы могут повернуть на правый фланг… Ищут же слабину, да? Вали!..
Четверо, пригнув головы, побежали по траншее.
Цвик… цвик… цвик… Немцы уже близко. Цвик… цвик… Песок с бруствера, будто ветром сдувало, порошил лицо. Вано протирал глаза, но резь не проходила.
«Заставлю фрицев залечь, да? — Но мысль эта не убавила тревоги. Заставлю залечь. На две-три минуты задержу их продвижение. Две-три минуты, как-никак — время». А что это даст? Что изменит? — вдруг подумалось. «Не знаю. Не знаю… А все-таки время, да?..» Он сознавал: положение безвыходное. Пусть. Так, задаром, он им не дастся. «Ты, фриц, еще нажрешься у меня земли». И требовательно крикнул:
— Тухватуллин! Приготовить гранату!
И еще тверже:
— Клязин! Гранату!
Решительный тон Вано должен был придать бойцам чувство уверенности. Он и сам услышал в своем голосе нотки надежды, которой у него уже не было.
— Кидай!!
Гранаты ахнули одна за другой. Из траншеи видно было: вспыхнули огненные кусты и клочковатое пламя метнулось вверх, потом вниз, как бы придавленное тьмой.