— Здоровый, должно быть, был снаряд?
— Какой еще снаряд?
— Ну, снаряд, которым вам ногу оторвало.
— Да, это был снаряд!
— А как, осколком или целым снарядом?
— Осколком, — ответил Рыжий. — А еще какую песню ты умеешь играть?
— «Пылай, огонь», — ответил Генрих. — А много этих снарядов было?
— Да, — только и сказал Рыжий.
«Не любит он, когда о его геройстве говорят, — думал Генрих. — Надо ж было, чтобы ему как раз ногу оторвало. Беда какая! А сбоку похоже, что у него под пальто вроде бы сумка». Сначала он, Генрих, думал, что это кобура от пистолета топырит пальто. Но теперь он точно знал: у рыжего инвалида оружия с собой не было.
Вечером Генрих впервые услышал пеночку-теньковку. Сначала будто робко и нерешительно, будто заикаясь, а потом такое знакомое — то вверх, то вниз! В живой изгороди она, должно быть, тенькала.
Генрих растрогался: оказывается, и здесь она поет свою песенку.
Иногда Генрих возьмет да пройдется мимо фрау Кирш. А она то напевает что-нибудь, то просто сидит в сумерках и отдыхает. Он тут как тут, без всякой причины прохаживается. Только когда он проходит особенно близко, фрау Кирш успевает погладить его по голове да еще обязательно скажет: «Радость ты моя!» Генрих покраснеет до ушей. Рядом с фрау Кирш он испытывал что-то такое, чего он совсем не знал. Чем-то это напоминало чувство, какое у него было к маме, но все же это было другое.
— На каком, собственно, фронте вы были? — спросила фрау Сагорайт.
— На Висле, — ответил Рыжий.
— Так-так, на Висле, значит. А в каком госпитале?
Рыжий ответил что-то невразумительное, повторяя слова «полевой госпиталь».
— И после того, как вам ампутировали ногу, вас демобилизовали?
— Зачем это? — вмешался Комарек. — Прикажете ему еще и с одной ногой на войну идти?
Генрих уже два дня назад заметил, что фрау Сагорайт перестала говорить Рыжему «фольксгеноссе». Что-то произошло, но что, он пока еще не знал. И дедушка Комарек теперь чаще разговаривал с ним, Генрихом. Вот и сейчас он передал ему свою кружку и попросил принести кофейку.
Как только Генрих возвратился, старик встал, взял у него кружку, и они вместе вышли со двора на улицу. По дороге Комарек то и дело останавливался и отпивал из кружки.
— Дедушка Комарек, пеночка-теньковка в изгороди тенькала.
— Ты сам слышал?
— Она меня звала.
— Должно быть, вчера вечером прилетела, — сказал старый Комарек, радуясь, что и мальчонка умеет слушать пеночку-теньковку.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Когда они выходили из леса и пересекали луг, где справа и слева в низинках еще лежал снег, никто не знал, что их ожидает. Дорога поднималась на большой холм. Издали он представлялся огромным добродушным зверем, спящим здесь, среди полей, с незапамятных времен. Кое-где лежали кучки свезенных с поля камней, изредка попадались кусты терновника. Немного дальше дорога резко поворачивала и круто поднималась на холм.
Взобравшись наверх, они сидят, отдыхают. Устали.
Но вот и снова в путь. Но не успевают они сделать и нескольких шагов, как оказываются перед большим, глубоким рвом, должно быть совсем недавно выкопанным вдоль гребня холма, — ни вправо, ни влево не видно его конца. По другую сторону хлопочут солдаты. Ревут тягачи, подвозя зенитные орудия. Однако стволы их направлены не вверх. От того места, где стоит Генрих, видны черные дыры жерл. И пулеметы и минометы. Немного подальше с грузовиков сгружают фаустпатроны. Ребята из гитлерюгенд в светло-коричневых рубашках роют траншеи.
— Нет, не переберемся мы здесь, дедушка Комарек! — кричит Генрих, вылезая из противотанкового рва. — Глубоко и круто очень.