Дымный Бог или Путешествие во внутренний мир: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Меня зовут Олаф Янсен. Я норвежец, но родился в маленьком рыбачьем русском городке Оулу, на восточном берегу Ботнического залива, в северной части Балтийского моря.

Мои родители были в рыболовецкой экспедиции в Ботническом заливе и зашли в гавань этого русского городка незадолго до моего рождения, последовавшего 27 октября 1811 года.

Мой отец, Йенс Янсен, родился в Редвиге на скандинавском берегу, близ Лофотенских островов, но после женитьбы обосновался в Стокгольме, где жила семья моей матери. С семи лет я начал сопровождать отца в его рыболовных экспедициях вдоль берегов Скандинавии.

Я с раннего детства жадно глотал книги и в возрасте девяти лет был помещен в частную школу в Стокгольме; там я оставался, пока мне не исполнилось четырнадцать. С той поры я участвовал во всех рыболовных рейсах отца.

Отец был ростом в шесть футов и три дюйма и весил более пятнадцати стоунов. Типичный суровый и крепкий скандинав, он превосходил выносливостью любого известного мне человека. Он был по-женски добр и выказывал свою нежность в мелочах, но обладал непередаваемой решительностью и силой воли. Он не признавал поражения.

В девятнадцатый год моей жизни мы отправились в наше последнее рыболовецкое плавание, закончившееся тем невероятным приключением, о котором я собираюсь поведать миру, — но не раньше, чем завершу свое земное странствие.

Я не нахожу в себе смелости опубликовать известные мне факты, покуда я жив, страшась новых оскорблений, страданий и заточения. Беды начались с того, что капитан спасшего меня китобойного судна велел заковать меня в кандалы — только потому, что я рассказал правду об изумительных открытиях, совершенных моих отцом и мною. Однако на этом мои испытания не завершились.

После четырех лет и восьми месяцев отсутствия я вернулся в Стокгольм и узнал, что мать моя за год до того скончалась. Имуществом, оставшимся от моих родителей, распоряжались члены ее семьи, и оно было немедленно передано мне.

Думаю, жизнь вошла бы в свою колею, но я не мог стереть из памяти историю наших приключений и воспоминания об ужасной смерти отца.

Однажды я подробно рассказал эту историю своему дяде, Густафу Остерлинду, человеку довольно состоятельному; я просил дядю организовать экспедицию под моим началом для нового путешествия в таинственную страну.

На первых порах мне показалось, что эта мысль пришлась дяде по душе. Он очень заинтересовался и привел меня к знакомым ему чиновникам, пригласив изложить в их присутствии историю наших странствий и открытий. Вообразите мое разочарование и ужас, когда вслед за моим рассказом дядя подписал определенные бумаги и меня без суда и следствия взяли под стражу и бросили в мрачную и жуткую темницу дома умалишенных, где я провел двадцать восемь лет — долгих, скорбных и страшных лет страданий!

Все это время я не переставал твердить, что пребываю в здравом уме, и протестовать против несправедливого заключения. И наконец меня освободили. Дело было семнадцатого октября 1862 года. Дядя давно умер, друзья юных лет отвернулись от меня. Мне было больше пятидесяти, все знали меня лишь как безумца — какие у меня могли остаться друзья?

Я не знал, как заработать себе на жизнь. Ноги невольно привели меня в гавань, где стояли на якоре многочисленные рыболовные суда. Неделю спустя я вышел в море; меня нанял рыбак по имени Ян Хансен, который отправлялся в продолжительное плавание с к Лофотенским островам.

Опыт, приобретенный на море в ранние годы, оказался весьма кстати, и я сумел доказать свою полезность. За этим плаванием последовали и другие, и благодаря скромности в тратах, экономя на всем, я через несколько лет обзавелся собственным рыбацким бригом.

После того я еще двадцать семь лет бороздил море в качестве рыбака: пять лет я проработал на других и двадцать два года на себя.

В течение этих лет я прилежно изучал книги и без устали расширял свое дело, но с благоразумной осторожностью никому не рассказывал об открытиях, сделанных отцом и мною. Даже сейчас, на склоне лет, я опасаюсь, что кто-нибудь узнает, о чем я пишу, увидит мои записки и рисунки. Но когда дни мои на земле подойдут к концу, я позабочусь о сохранности карт и заметок, которые, я надеюсь, послужат к просвещению и пользе человечества.

Память о долгом заключении рядом с душевнобольными, обо всех пережитых мною мучениях и страданиях еще жива, и я не готов рисковать свободой.

В 1889 году я распродал свои рыболовецкие суда. На руках у меня оказалось состояние, какого должно было вполне хватить на остаток жизни. Тогда я перебрался в Америку.

С дюжину лет я прожил Иллинойсе, неподалеку от Батавии. Там я собрал большую часть книг, что ныне находятся в моей библиотеке, хотя некоторые избранные тома привез из Стокгольма. Позднее я переехал в Лос-Анджелес. Прибыл я сюда 4 марта 1901 года — хорошо помню эту дату, поскольку то был второй день инаугурации президента Мак-Кинли. Я приобрел этот скромный дом и решил, что здесь, в уединении собственного жилища, под защитой своих виноградных лоз и смоковницы, в окружении книг, начну составлять карты и делать по памяти зарисовки открытых нами новых земель; я также подробно изложу все, что случилось с тех пор, как мы с отцом покинули Стокгольм, и доведу рассказ до трагического происшествия, разлучившего нас в Антарктическом океане.

Отчетливо помню, как мы отплыли из Стокгольма в нашем рыболовном шлюпе в третий день апреля 1829 года и взяли курс на юг, оставив по левому борту остров Готланд, а справа — остров Эланд. Несколько дней спустя мы обогнули Сандемар и углубились в узкий пролив, отделяющий Данию от скандинавского берега. В положенное время мы стали на якорь в гавани Кристиансанна, где два дня отдыхали, а затем направились, огибая скандинавский берег, на запад, в направлении Лофотенских островов.

Отец был в приподнятом настроении: последний улов, который мы вместо одного из портовых городков на скандинавском побережье продали в Стокгольме, принес нам превосходную и достойную выручку. Его особенно радовала удачная продажа слоновьих бивней, найденных им на западном берегу Земли Франца-Иосифа во время одного из северных плаваний минувшего года; он надеялся, что и на сей раз нам повезет и вместо трески, сельди, макрели и лосося мы сможем загрузить наш маленький шлюп слоновой костью.

Мы дали себе несколько дней отдыха в Хаммерфесте, на широте семидесяти одного градуса и сорока минут. Здесь мы провели неделю, запасаясь дополнительной провизией и бочонками с питьевой водой, а затем взяли курс на Шпицберген.

Первые дни мы плыли по открытому морю, пользуясь попутным ветром, но вскоре столкнулись с ледовыми полями и большим количеством айсбергов. Судно побольше нашего рыбацкого шлюпа не сумело бы пересечь лабиринт айсбергов или пробраться по едва заметным каналам между льдинами. Чудовищные ледяные горы являли бесконечную череду хрустальных дворцов, грандиозных кафедральных соборов и фантастических горных хребтов; они недвижно высились, как мрачные стражи, нависали над нами, точно скалистые пики, и с безмолвием сфинксов отражали напор беспокойных волн сердитого моря.

С трудом избежав множества опасностей, мы 23 июня достигли Шпицбергена и недолгое время простояли на якоре в заливе Вийде. Рыбная ловля шла удачно. Затем мы подняли якорь, миновали пролив Хинлопена и двинулись вдоль Северо-Восточной Земли.[2]

Когда с юго-запада налетел сильный ветер, отец сказал, что нам стоит воспользоваться им и сделать попытку добраться до Земли Франца-Иосифа, где он в минувшем году случайно нашел бивни мамонта, которые продал за такую хорошую цену в Стокгольме.

Никогда, ни до, ни после, не видел я столько морских птиц; их было так много, что они покрывали, подобно ковру, прибрежные скалы, а стаи их затмевали небо.

Несколько дней мы плыли вдоль скалистого берега Земли Франца-Иосифа. Благоприятный ветер наконец позволил нам достичь западного берега, и после суток каботажного плавания мы очутились в прекрасной бухте.

Нелегко было поверить, что она находится на крайнем Севере. Вокруг все зеленело, цвели растения и, хотя общая площадь этого места не превышала акра или двух, воздух был теплым и неподвижным. Видимо, именно здесь сильнее всего ощущалось влияние Гольфстрима.[3]

[2] Напомним, что свое роковое путешествие на воздушном шаре Андре начал на северо-западном берегу Шпицбергена.

[3] Сэр Джон Барроу, баронет, член Королевского общества, пишет в своем труде «Путешествия, открытия и исследования в арктических местностях», стр. 57: «Мистер Бични имеет в виду то, что не раз обнаруживалось и отмечалось — мягкую погоду на западном берегу Шпицбергена, где почти или совсем не чувствуется холод, хотя столбик термометра может при том стоять лишь на несколько градусов выше температуры замерзания. Яркие и живописные эффекты ясного дня, когда солнце льет свои лучи с чистого неба насыщенно лазурного оттенка, способны посрамить даже прославленные небеса Италии».