Подвигъ: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Внизу, въ просторной прихожей, стояла Софья Дмитріевна, заложивъ руки въ карманы макинтоша, и напѣвала, какъ всегда дѣлала, когда нервничала. «Остался бы дома, — сказала она, когда Мартынъ съ ней поравнялся, — ну, что тебѣ ѣхать...» Изъ двери направо, надъ которой была голова серны, вышелъ дядя Генрихъ и, глядя на Мартына исподлобья, спросилъ: «Ты увѣренъ, что взялъ достаточно денегъ?» «Вполнѣ, — отвѣтилъ Мартынъ. — Благодарю тебя». «Прощай, — сказалъ дядя Генрихъ. — Я съ тобой прощаюсь здѣсь, оттого что сегодня избѣгаю выходить. Если бы у другого такъ болѣли зубы, какъ у меня, онъ давно былъ бы въ сумасшедшемъ домѣ».

«Ну, пойдемъ, — сказала Софья Дмитріевна, — я боюсь, что ты опоздаешь на поѣздъ».

Дождь, вѣтеръ. У Софьи Дмитріевны сразу растрепались волосы, и она все гладила себя по ушамъ. «Постой, — сказала она, недоходя калитки сада, близъ двухъ еловыхъ стволовъ, между которыми лѣтомъ натягивался гамакъ. — Постой же, я хочу тебя поцѣловать». Онъ опустилъ чемоданъ наземь. «Поклонись ей отъ меня», — шепнула она съ многозначительной улыбкой, — и Мартынъ кивнулъ («Поскорѣй бы уѣхать, это невыносимо...»).

Шоферъ услужливо открылъ калитку. Сыро блестѣлъ автомобиль, дождь слегка звенѣлъ, ударяясь въ него. «И пожалуйста, пиши, хоть разъ въ недѣлю», — сказала Софья Дмитріевна. Она отступила и съ улыбкой замахала рукой, и, шурша по грязи, черный автомобиль скрылся за еловой просадью.

XLVI.

Ночь въ вагонѣ, — въ укачливомъ вагонѣ темно-дикаго цвѣта, — длилась безъ конца: мгновеніями Мартынъ проваливался въ сонъ и, содрогнувшись, просыпался, и опять катился внизъ — словно съ американскихъ горъ, и опять взлеталъ, и среди глухого стука колесъ улавливалъ дыханіе пассажира на нижней койкѣ, равномѣрный храпъ, какъ бы участвующій въ общемъ движеніи поѣзда.

Задолго до пріѣзда, пока всѣ еще въ вагонѣ спали, Мартынъ спустился со своей вышки и, захвативъ съ собой губку, мыло, полотенце и складной табъ въ непромокаемомъ чехлѣ, прошелъ въ уборную. Тамъ, предварительно распластавъ на полу листы купленнаго въ Лозаннѣ «Таймза», онъ выправилъ валкіе края резиновой ванны и, скинувъ пижаму, облѣпилъ мыльной пѣной все свое крѣпкое, темное отъ загара тѣло. Было тѣсновато, сильно качало, чувствовалась какая-то сквозная близость бѣгущихъ рельсъ, была опасность ненарокомъ коснуться стѣнки; но Мартынъ не могъ обойтись безъ утренней ванны, видя въ этомъ своего рода героическую оборону: такъ отбивается упорная атака земли, наступающей едва замѣтнымъ слоемъ пыли, точно ей не терпится — до сроку — завладѣть человѣкомъ. Послѣ ванны, какъ бы дурно онъ ни спалъ, Мартынъ проникался благодатной бодростью. Въ такія минуты мысль о смерти, о томъ, что когда-нибудь — и, можетъ быть, — какъ знать? — скоро — придется сдаться и продѣлать то, что продѣлали билліоны, трилліоны людей, эта мысль о неминуемой, общедоступной смерти, едва волновала его, и только постепенно къ вечеру она входила въ силу и къ ночи раздувалась иногда до чудовищныхъ размѣровъ. Мартыну казалось, что въ обычаѣ казнить на разсвѣтѣ есть милосердіе: дай Богъ, чтобы это случилось утромъ, когда человѣкъ владѣетъ собой, — покашливаетъ, улыбается и вотъ — сталъ и раскинулъ руки.

Выйдя на дебаркадеръ Ангальтскаго вокзала, онъ съ наслажденіемъ вдохнулъ дымно-холодный утренній воздухъ. Вдали, съ той стороны, откуда пришелъ поѣздъ, видно было въ пролетѣ желѣзно-стекляннаго свода чистое, блѣдно-голубое небо, блескъ рельсъ, и, по сравненію съ этой свѣтлостью, здѣсь, подъ сводомъ, было темновато. Онъ прошелъ мимо тусклыхъ вагоновъ, мимо громаднаго, шипящяго, потнаго паровоза, и, отдавъ билетъ въ человѣческую руку контрольной будки, спустился по ступенямъ и вышелъ на улицу. Изъ привязанности къ образамъ дѣтства, онъ рѣшилъ избрать исходной точкой своего путешествія вокзалъ Фридриха, гдѣ нѣкогда ловила Нордъ-Экспрессъ русская семья, жившая въ Континенталѣ. Чемоданъ былъ изрядно тяжелъ, но Мартынъ чувствовалъ такую неусидчивость, такое волненіе, что отправился пѣшкомъ; однако, дойдя до угла Потсдамской улицы, онъ ощутилъ сильный голодъ, прикинулъ оставшееся разстояніе и благоразумно сѣлъ въ автобусъ. Съ самого начала этого необыкновеннаго дня всѣ его чувства были заострены, — ему казалось, что онъ запоминаетъ лица всѣхъ встрѣчныхъ, воспринимаетъ живѣе, чѣмъ когда-либо, цвѣта, запахи, звуки, — и автомобильные рожки, которые, бывало, въ дождливыя ночи терзали слухъ отвратительнымъ сырымъ хрюканіемъ, теперь звучали какъ-то отрѣшенно, мелодично и жалобно. Сидя въ автобусѣ, онъ услышалъ недалеко отъ себя переливъ русской рѣчи. Пожилая чета и двое круглоглазыхъ мальчиковъ. Старшій устроился поближе къ окну, младшій нѣсколько напиралъ на брата. «Ресторанъ», — сказалъ старшій съ восторгомъ. «Мотри, ресторанъ», — сказалъ младшій, напирая. «Самъ вижу», — огрызнулся старшій. «Это ресторанъ», — сказалъ младшій убѣжденно. «А ты, дуракъ, заткнись», — проговорилъ старшій. «Это еще не Линденъ?» — заволновалась мать. «Это еще Почтамеръ», — вѣско сказалъ отецъ. «Почтамеръ уже проѣхали», — закричали мальчики, и вспыхнулъ короткій споръ. «Арка, во классъ!» — восхитился старшій, тыча въ стекло пальцемъ. «Не ори такъ», — замѣтилъ отецъ. «Чего?» «Говорю, не ори.» Тотъ обидѣлся: «Я, во-первыхъ, сказалъ тихо и вовсе не оралъ». «Арка», — съ почтеніемъ произнесъ младшій. Всѣ заглядѣлись на видъ Бранденбургскихъ воротъ. «Историческія мѣста», — сказалъ старшій мальчикъ. «Да, старинная арка», — подтвердилъ отецъ. «Какъ же онъ пролѣзетъ, — спросилъ старшій, тревожась за бока автобуса. — Ужина-то какая!» «Пролѣзъ», — прошепталъ младшій съ облегченіемъ. «Это Унтеръ, — всполошилась мать. — Надо вылазить!» «Унтеръ длинный-длинный, — сказалъ старшій мальчикъ. — Я на картѣ видѣлъ». «Это Президентъ страсе», — мечтательно проговорилъ младшій. «Заткнись, дуракъ! Это Унтеръ». Затѣмъ всѣ вмѣстѣ хоромъ: «Унтеръ длинный-длинный», и мужское соло: «Вѣкъ будемъ ѣхать...»

Тутъ Мартынъ вышелъ и, идя по направленію къ вокзалу, онъ со странной печалью вспомнилъ свое дѣтство, свое дѣтское волненіе, — такое же и совсѣмъ другое. Но это было только мгновенное сопоставленіе: оно пропѣло и замерло.

Сдавъ чемоданъ на храненіе и взявъ билетъ до Риги на вечерній поѣздъ, онъ усѣлся въ гулкомъ залѣ буфета, заказалъ аргусоподобную глазунью и въ послѣднемъ номерѣ «Зарубежнаго Дѣла», которое читалъ, пока ѣлъ, нашелъ между прочимъ ехиднѣйшую критику на бубновскую «Каравеллу». Насытившись, онъ закурилъ и оглядѣлся. За сосѣднимъ столомъ сидѣла барышня, что-то писала и вытирала слезы, — а потомъ смутными и влажными глазами взглянула на него, прижавъ къ губамъ карандашъ, и, найдя нужное слово, продолжала быстро писать, держа карандашъ, какъ дѣти, почти у самаго острія и напряженно скрючивъ палецъ. Открытое на груди черное пальто съ потрепанной заячьей шкуркой на воротѣ, янтарныя бусы, нѣжная бѣлизна шеи, платокъ, зажатый въ кулакѣ... Онъ расплатился и принялся ждать, когда она встанетъ, чтобы послѣдовать за ней; но, кончивъ писать, она облокотилась на столъ, глядя вверхъ и полуоткрывъ губы. Такъ она сидѣла долго, и гдѣ-то за стеклами уходили поѣзда, и Мартынъ, которому слѣдовало не опоздать въ консульство, рѣшилъ подождать еще пять минутъ, не больше. Пять минутъ прошло. «Я бы условился съ ней гдѣ-нибудь кофе выпить, — только это», — умоляюще подумалъ онъ и представилъ себѣ, какъ будетъ ей намекать на далекій путь, на опасность, и какъ она будетъ плакать. Прошла еще одна минута. «Хорошо, не надо», — сказалъ Мартынъ и, англійскимъ манеромъ перебросивъ черезъ плечо макинтошъ, направился къ выходу.

XLVII.

Быстро шелестѣлъ открытый таксомоторъ, пестрѣлъ кругомъ великолѣпный Тиргартенъ, и прекрасны были теплые, рыжіе оттѣнки листвы, — «унылая пора, очей очарованье»... Дальше въ воду канала глядѣлись пышные, блеклые каштаны, а проѣзжая по мосту, Мартынъ отмѣтилъ, что у каменнаго льва Геракла отремонтированная часть хвоста все еще слишкомъ свѣтлая и вѣроятно не скоро приметъ матерую окраску всей группы: сколько еще лѣтъ, — десять, пятнадцать? Почему такъ трудно вообразить себя сорокалѣтнимъ человѣкомъ?

Въ Латвійскомъ консульствѣ, въ подвальномъ этажѣ, было оживленно и тѣсно. «Тукъ-тукъ», — стучалъ штемпель. Черезъ нѣсколько минутъ швейцарецъ Эдельвейсъ уже вышелъ оттуда и неподалеку, въ мрачномъ особнякѣ, получилъ, по дешевой цѣнѣ, литовскую проѣздную визу.

Теперь можно было отправиться къ Дарвину. Гостиница находилась противъ Зоологическаго сада. «Онъ уже ушелъ, — отвѣтилъ человѣкъ въ конторѣ. — Нѣтъ, я не знаю, когда онъ вернется».

«Какъ досадно, — подумалъ Мартынъ, выходя опять на улицу. — Надо было ему указать точную дату, а не просто «на-дняхъ». Промахъ, промахъ... Какъ это досадно». Онъ посмотрѣлъ на часы. Половина двѣнадцатаго. Паспортъ былъ въ порядкѣ, билетъ купленъ. День, который намѣчался столь нагруженнымъ всякими дѣлами, вдругъ оказался пустымъ. Что дѣлать дальше? Пойти въ Зоологическій садъ? Написать матери? Нѣтъ, это потомъ.

И пока онъ такъ размышлялъ, все время въ глубинѣ сознанія происходила глухая работа. Онъ противился ей, старался ее не замѣчать, ибо твердо рѣшилъ еще во Франціи, что больше Соню не увидитъ никогда. Но берлинскій воздухъ былъ Соней насыщенъ, — вонъ тамъ, въ Зоологическомъ саду, они вмѣстѣ глазѣли на румяно-золотого китайскаго фазана, на чудесныя ноздри гиппопотама, на желтую собаку Динго, такъ высоко прыгавшую. «Она сейчасъ на службѣ, — подумалъ Мартынъ, — а къ Зилановымъ все-таки нужно зайти...»

Поплылъ, разматываясь, Курфюрстендамъ. Автомобили обгоняли трамвай, трамвай обгонялъ велосипеды; потомъ мостъ, дымъ поѣздовъ далеко внизу, тысяча рельсъ, загадочно-голубое небо; поворотъ и осенняя прелесть Груневальда.

И дверь ему открыла именно Соня. Она была въ черной вязаной кофточкѣ, слегка растрепанная, тусклые раскосые глаза казались заспанными, на блѣдныхъ щекахъ были знакомыя ямки. «Кого я вижу?» — протянула она и низко-низко поклонилась, болтая опущенными руками. «Ну, здравствуй, здравствуй», — сказала она, разогнувшись, и одна черная прядь дугой легла по виску. Она отмахнула ее движеніемъ указательнаго пальца. «Пойдемъ», — сказала она и пошла впередъ по коридору, мягко топая ночными туфлями. «Я боялся, что ты на службѣ», — проговорилъ Мартынъ, стараясь не смотрѣть на ея прелестный затылокъ. «Голова болитъ», — сказала она, не оглядываясь и, тихонько крякнувъ, подняла на ходу половую тряпку и бросила ее на сундукъ. Вошли въ гостиную. «Присаживайся и все говори», — сказала она, плюхнулась въ кресло, тутъ же привстала, подобрала подъ себя ногу и усѣлась опять.

Въ гостиной все было то же, темный Беклинъ на стѣнѣ, потрепанный плюшъ, какія-то вѣчныя блѣдно-листыя растенія въ вазѣ, удручающая люстра въ видѣ плывущей хвостатой женщины, съ бюстомъ и головой баварки и съ оленьими рогами, растущими отовсюду.

«Я, собственно говоря, пріѣхалъ сегодня, — сказалъ Мартынъ и сталъ закуривать. — Я буду здѣсь работать. То-есть, собственно говоря, не здѣсь, а въ окрестностяхъ. Это фабрика, и я, значитъ, какъ простой рабочій». «Да ну», — протянула Соня и добавила, замѣтивъ его ищущій взглядъ: «Ничего, брось прямо на полъ». «И вотъ какая забавная вещь, — продолжалъ Мартынъ. — Я, видишь-ли, собственно, не хочу, чтобы моя мать знала, что я работаю на фабрикѣ. Такъ что, если она случайно Ольгѣ Павловнѣ напишетъ, — она, знаешь, иногда любитъ такимъ окружнымъ путемъ узнать, здоровъ ли я и такъ далѣе, — вотъ, понимаешь, тогда нужно отвѣтить, что часто у васъ бываю. Я, конечно, буду очень, очень рѣдко бывать, некогда будетъ».

«Ты подурнѣлъ, — задумчиво сказала Соня. — Огрубѣлъ какъ-то. Это, можетъ быть, отъ загара».

«Скитался по всему югу Франціи, — сипло проговорилъ Мартынъ, ударомъ пальца стряхивая пепелъ. — Батрачилъ на фермахъ, бродяжничалъ, а по воскресеньямъ одѣвался бариномъ и ѣздилъ кутить въ Монте-Карло. Очень интересная вещь — рулетка. А ты что подѣлываешь? Всѣ у васъ здоровы?»

«Предки здоровы, — сказала со вздохомъ Соня, — а вотъ съ Ириной прямо бѣда. Это крестъ какой-то... Ну и съ деньгами полный мракъ. Папа говоритъ, что нужно переѣхать въ Парижъ. Ты въ Парижѣ тоже былъ?»

«Да, проѣздомъ, — небрежно отвѣтилъ Мартынъ (день въ Парижѣ много лѣтъ тому назадъ, по пути изъ Біаррица въ Берлинъ, дѣти съ обручами въ Тюильрійскомъ саду, игрушечные парусники на водѣ бассейна, старикъ, кормящій воробьевъ, серебристая сквозная башня, склепъ Наполеона, гдѣ колонны похожи на витые сюкръ д'оржъ...). — Да, проѣздомъ. А знаешь, между прочимъ, какая новость, — Дарвинъ здѣсь».

Соня улыбнулась и заморгала. «Ахъ, приведи его! Приведи его непремѣнно, это безумно интересно».

«Я его еще не видалъ. Онъ здѣсь по дѣламъ Морнингъ Ньюса. Его, знаешь, посылали въ Америку, настоящимъ сталъ журналистомъ. А главное, — у него есть въ Англіи невѣста, и онъ весной женится».

«Да вѣдь это восхитительно, — тихо проговорила Соня. — Все, какъ по писаному. Я такъ ясно представляю ее, — высокая, глаза, какъ тарелки, а мать вѣроятно очень на нее похожа, только суше и краснѣе. Бѣдный Дарвинъ!»

«Чепуха, — сказалъ Мартынъ, — я увѣренъ, что она очень хорошенькая и умная».

«Ну, еще что-нибудь разскажи», — попросила Соня послѣ молчанія. Мартынъ пожалъ плечами. Какъ онъ поступилъ опрометчиво, пустивъ въ оборотъ сразу весь свой разговорный запасъ. Ему казалось дико, что вотъ, передъ нимъ, въ двухъ шагахъ отъ него, сидитъ Соня, и онъ не смѣетъ ничего ей сказать важнаго, не смѣетъ намекнуть на послѣднее ея письмо, не смѣетъ спросить, выходитъ ли она за Бубнова замужъ, — ничего не смѣетъ. Онъ попытался вообразить, какъ будетъ вотъ тутъ, въ этой комнатѣ сидѣть послѣ возвращенія, какъ она будетъ слушать его, — и неужели онъ, какъ сейчасъ, все выпалить разомъ, неужели Соня такъ же, какъ сейчасъ, будетъ сквозь шелкъ почесывать голень и глядѣть мимо него на вещи, ему неизвѣстныя? Онъ подумалъ, что вѣроятно пришелъ некстати, что быть можетъ она ждетъ кого-нибудь, и что съ нимъ ей тягостно. Но уйти онъ не могъ, какъ не могъ придумать ничего занимательнаго, и Соня своимъ молчаніемъ какъ бы нарочно старалась довести его до крайности, — вотъ онъ совсѣмъ потеряется и выболтаетъ все, — и про экспедицію, и про любовь, и про все то сокровенное, заповѣдное, чѣмъ связаны были между собой эта экспедиція и его любовь, и «унылая пора, очей очарованье».

Стукнула дверь въ прихожей, раздались шаги, и въ гостиную вошелъ съ портфелемъ подмышкой Зилановъ. «А, очень радъ, — сказалъ онъ. — Какъ поживаетъ ваша матушка?» Погодя появилась изъ другой двери Ольга Павловна и задала тотъ же вопросъ. «Откушайте съ нами», — сказала она. Перешли въ столовую. Ирина, войдя, застыла, и вдругъ кинулась къ Мартыну и принялась его цѣловать мокрыми губами. «Ира, Ирочка», — съ виноватой улыбкой приговаривала ея мать. На большомъ блюдѣ были маленькія черныя котлетки. Зилановъ развернулъ селфетку и заложилъ уголъ за воротникъ.