Подвигъ: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

[Текстъ дается по вычиткѣ Сергѣея Виницкаго съ исправленіемъ мелкихъ опечатокъ въ 2018 году. Набрано по репринтному изданію Ardis, 1974 съ отдѣльной публикаціи Парижъ, 1932.]

В. Сиринъ.

Подвигъ

Посвящаю моей женѣ.

I.

Эдельвейсъ, дѣдъ Мартына, былъ, какъ это ни смѣшно, швейцарецъ, — рослый швейцарецъ съ пушистыми усами, воспитывавшій въ шестидесятыхъ годахъ дѣтей петербургскаго помѣщика Индрикова и женившійся на младшей его дочери. Мартынъ сперва полагалъ, что именно въ честь дѣда названъ бархатно-бѣлый альпійскій цвѣтокъ, баловень гербаріевъ. Вовсе отказаться отъ этого онъ и позже не могъ. Дѣда онъ помнилъ ясно, но только въ одномъ видѣ, въ одномъ положеніи: старикъ, весь въ бѣломъ, толстый, свѣтлоусый, въ панамской шляпѣ, въ пикейномъ жилетѣ, богатомъ брелоками (изъ которыхъ самый занимательный — кинжалъ съ ноготокъ), сидитъ на скамьѣ передъ домомъ, въ подвижной тѣни липы. На этой скамьѣ дѣдъ и умеръ, держа на ладони любимые золотые часы, съ крышкой какъ золотое зеркальце. Апоплексія застала его на этомъ своевременномъ жестѣ, и строка, по семейному преданію, остановилась вмѣстѣ съ его сердцемъ. Затѣмъ дѣдушка Эдельвейсъ годами сохранялся въ грузномъ кожаномъ альбомѣ; въ его время снимали со вкусомъ, съ разстановкой, это была операція не шуточная, паціентъ долженъ былъ замереть надолго, — еще не пришло, вмѣстѣ съ моментальной фотографіей, разрѣшеніе на улыбку. Сложностью свѣтописи объяснялись увѣсистость и крѣпость бравыхъ дѣдушкиныхъ позъ на блѣдноватыхъ, но очень добротныхъ фотографіяхъ, — дѣдушка въ молодости, съ ружьемъ, съ убитымъ вальдшнепомъ у ногъ, дѣдушка на кобылѣ Дэзи, дѣдушка на полосатой верандовой лавкѣ, съ черной таксой, не хотѣвшей сидѣть смирно, а потому получившейся съ тремя хвостами. И только въ тысяча девятьсотъ восемнадцатомъ году дѣдушка Эдельвейсъ исчезъ окончательно, ибо сгорѣлъ альбомъ, сгорѣлъ столъ, гдѣ альбомъ лежалъ, сгорѣла и вся усадьба, которую, по глупости, спалили цѣликомъ, вмѣсто того, чтобы поживиться обстановкой, мужички изъ ближней деревни.

Отецъ Мартына врачевалъ накожныя болѣзни, былъ знаменитъ, — тоже, какъ и дѣдъ, бѣлъ и тученъ, любилъ въ свободное время удить бычковъ и обладалъ великолѣпной коллекціей кинжаловъ, сабель, а также длинныхъ старинныхъ пистолетовъ, изъ-за которыхъ приверженцы болѣе новыхъ системъ чуть его не разстрѣляли. Весной восемнадцатаго года онъ отяжелѣлъ, распухъ, сталъ задыхаться и умеръ при неясныхъ обстоятельствахъ. Его жена, Софья Дмитріевна, жила въ то время съ сыномъ подъ Ялтой: городокъ примѣрялъ то одну власть, то другую, и все привередничалъ.

Это была розовая, веснущатая, моложавая женщина, съ копной блѣдныхъ волосъ, съ приподнятыми бровями, густоватыми у переносицы, но почти незамѣтными поближе къ вискамъ, и со щелками въ удлиненныхъ мочкахъ нѣжныхъ ушей, которыя прежде она пронимала сережками. Еще недавно она сильно и ловко играла въ теннисъ на площадкѣ въ паркѣ, существовавшей съ восьмидесятыхъ годовъ, осенью много каталась на черномъ велосипедѣ Энфильдъ по аллеямъ, по шумно шуршащимъ коврамъ сухихъ листьевъ, или отмахивала пѣшкомъ по упругой обочинѣ весь длинный, съ дѣтства любимый путь между Ольховымъ и Воскресенскимъ, поднимая и опуская, какъ заправскій ходокъ, конецъ дорогой трости съ коралловымъ набалдашникомъ. Въ Петербургѣ она слыла англоманкой и славу эту любила, краснорѣчиво говорила о бойскаутахъ, о Киплингѣ, и находила совершенно особое удовольствіе въ частыхъ посѣщеніяхъ Дрюса, гдѣ, уже на лѣстницѣ, передъ большой рекламой (женщина, сочно намыливающая голову мальчишкѣ), привѣтствовалъ васъ замѣчательный запахъ мыла, лаванды, съ примѣсью еще чего-то, говорившаго о резиновыхъ ваннахъ, футбольныхъ мячахъ и круглыхъ, тяжеленькихъ, туго спеленутыхъ рождественскихъ пуддингахъ. И разумѣется, первыя книги Мартына были на англійскомъ языкѣ: Софья Дмитріевна, какъ чумы, боялась «Задушевнаго Слова» и внушила сыну такое отвращеніе къ титулованнымъ смуглянкамъ Чарской, что и впослѣдствіи Мартынъ побаивался всякой книги, написанной женщиной, чувствуя и въ лучшихъ изъ этихъ книгъ безсознательное стремленіе немолодой и, быть можетъ, дебелой дамы нарядиться въ смазливое имя и кошечкой свернуться на канапе. Софья Дмитріевна не терпѣла уменьшительныхъ, слѣдила за собой, чтобы ихъ не употреблять, и сердилась, когда мужъ говаривалъ: «У мальчугана опять кашелекъ, посмотримъ, нѣтъ ли температурки». Русская же литература для дѣтей кишмя кишѣла сюсюкающими словами, или же грѣшила другимъ — нравоучительствомъ.

Если фамилія дѣда Мартына цвѣла въ горахъ, то дѣвичья фамилія бабки, волшебнымъ происхожденіемъ разнясь отъ Волковыхъ, Куницыныхъ, Бѣлкиныхъ, относилась къ русской сказочной фаунѣ. Дивные звѣри рыскали нѣкогда по нашей землѣ. Но русскую сказку Софья Дмитріевна находила аляповатой, злой и убогой, русскую пѣсню — безсмысленной, русскую загадку — дурацкой и плохо вѣрила въ пушкинскую няню, говоря, что поэтъ ее самъ выдумалъ вмѣстѣ съ ея побасками, спицами и тоской. Такимъ образомъ, Мартынъ въ раннемъ дѣтствѣ не узналъ иного, что впослѣдствіи сквозь самоцвѣтную волну памяти могло бы прибавить къ его жизни еще одно очарованіе, но очарованій было и такъ вдосталь, и ему не приходилось жалѣть, что не Ерусланомъ, а западнымъ братомъ Еруслана, было въ дѣтствѣ разбужено его воображеніе. Да и не все ли равно, откуда приходитъ нѣжный толчокъ, отъ котораго трогается и катится душа, обреченная послѣ сего никогда не прекращать движенія.

II.

Надъ маленькой, узкой кроватью, съ бѣлыми веревчатыми рѣшетками по бокамъ и съ иконкой въ головахъ (въ грубоватой прорѣзи фольги — лаково-коричневый святой, а малиновый плюшъ на исподѣ подъѣденъ не то молью, не то самимъ Мартыномъ), висѣла на свѣтлой стѣнѣ акварельная картина: густой лѣсъ и уходящая вглубь витая тропинка. Межъ тѣмъ, въ одной изъ англійскихъ книжонокъ, который мать читывала съ нимъ, — и какъ медленно и таинственно она произносила слова, доходя до конца страницы, какъ таращила глаза, положивъ на нее маленькую бѣлую руку въ легкихъ веснушкахъ и спрашивая: «Что же, ты думаешь, случилось дальше?» — былъ разсказъ именно о такой картинѣ съ тропинкой въ лѣсу прямо надъ кроватью мальчика, который однажды, какъ былъ, въ ночной рубашкѣ, перебрался изъ постели въ картину, на тропинку, уходящую въ лѣсъ. Мартына волновала мысль, что мать можетъ замѣтить сходство между акварелью на стѣнѣ и картинкой въ книжкѣ: по его расчету, она, испугавшись, предотвратила бы ночное путешествіе тѣмъ, что картину бы убрала, и потому всякій разъ, когда онъ въ постели молился передъ сномъ (сначала коротенькая молитва по-англійски — «Iисусе нѣжный и кроткій, услышь маленькаго ребенка», — а затѣмъ «Отче Нашъ» по-славянски, при чемъ какого-то Якова мы оставляли должникамъ нашимъ), быстро лепеча и стараясь колѣнями встать на подушку, — что мать считала недопустимымъ по соображеніямъ аскетическаго порядка, — Мартынъ молился о томъ, чтобы она не замѣтила соблазнительной тропинки какъ разъ надъ нимъ. Вспоминая въ юности то время, онъ спрашивалъ себя, не случилось ли и впрямь такъ, что съ изголовья кровати онъ однажды прыгнулъ въ картину, и не было ли это началомъ того счастливаго и мучительнаго путешествія, которымъ обернулась вся его жизнь. Онъ какъ будто помнилъ холодокъ земли, зеленыя сумерки лѣса, излуки тропинки, пересѣченной тамъ и сямъ горбатымъ корнемъ, мельканіе стволовъ, мимо которыхъ онъ босикомъ бѣжалъ, и странный темный воздухъ, полный сказочныхъ возможностей.

Бабушка Эдельвейсъ, рожденная Индрикова, ревностно занимаясь акварелью во дни молодости, врядъ ли предвидѣла, когда мѣшала на фарфоровой палитрѣ синенькую краску съ желтенькой, что въ этой рождающейся зелени будетъ когда-нибудь плутать ея внукъ. Волненіе, которое Мартынъ узналъ, и которое съ той поры, въ различныхъ проявленіяхъ и сочетаніяхъ, всегда уже сопутствовало его жизни, было какъ разъ тѣмъ чувствомъ, которое мать и хотѣла въ немъ развить, — хотя сама бы затруднилась подыскать этому чувству названіе, — знала только, что нужно каждый вечеръ питать Мартына тѣмъ, чѣмъ ее самое питала когда-то покойная гувернантка, старая, мудрая госпожа Брукъ, сынъ которой собиралъ орхидеи на Борнео, леталъ на аэростатѣ надъ Сахарой, а погибъ отъ взрыва котла въ турецкой банѣ. Она читала, и Мартынъ слушалъ, стоя въ креслѣ на колѣняхъ и облокотясь на столъ, и было очень трудно кончить, увести его спать, онъ все просилъ еще и еще. Иногда она носила его по лѣстницѣ въ спальню на спинѣ, и это называлось «дровосѣкъ». Передъ сномъ онъ получалъ изъ жестяной коробки, оклееной голубой бумагой, англійскій бисквитъ. Сверху были замѣчательные сорта съ сахарными нашлепками, поглубже — печенья имбирныя, кокосовыя, а въ грустный вечеръ, когда онъ доходилъ до дна, приходилось довольствоваться третьеклассной породой, — простой и прѣсной.

И все шло Мартыну въ прокъ, — и хрустящее англійское печенье, и приключенія Артуровыхъ рыцарей, — та сладкая минута, когда юноша, племянникъ, быть можетъ, сэра Тристрама, въ первый разъ надѣваетъ по частямъ блестящія выпуклыя латы и ѣдетъ на свой первый поединокъ; и какіе-то далекіе, круглые острова, на которые смотритъ съ берега дѣвушка въ развѣвающихся одеждахъ, держащая на кисти сокола въ клобучкѣ; и Синдбадъ, въ красномъ платкѣ, съ золотымъ кольцомъ въ ухѣ; и морской змій, зелеными шинами торчащій изъ воды до самаго горизонта; и ребенокъ, нашедшій мѣсто, гдѣ конецъ радуги уткнулся въ землю; — и, какъ отголосокъ всего этого, какъ чѣмъ то родственный образъ, — чудесная модель длиннаго фанерно-коричневаго вагона въ окнѣ общества спальныхъ вагоновъ и великихъ международныхъ экспрессовъ, — на Невскомъ проспектѣ, въ тусклый морозный день съ легкой заметью, когда приходится носить черные вязаные рейтузы поверхъ чулокъ и штанишекъ.

III.

Она любила его ревниво, дико, до какой-то душевной хрипоты, — и, когда она съ нимъ, послѣ размолвки съ мужемъ, поселилась отдѣльно, и Мартынъ по воскресеньямъ посѣщалъ квартиру отца, гдѣ подолгу возился съ пистолетами и кинжалами, межъ тѣмъ какъ отецъ спокойно читалъ газету и, не поднимая головы, изрѣдка отвѣчалъ «да, заряженный» или «да, отравленный», Софья Дмитріевна едва могла усидѣть дома, мучась вздорной мыслью, что ея лѣнивый мужъ нѣтъ-нѣтъ да и предприметъ что-нибудь, — удержитъ сына при себѣ. Мартынъ же былъ съ отцомъ очень ласковъ и учтивъ, стараясь по возможности смягчить наказаніе, ибо считалъ, что отецъ удаленъ изъ дому за провинность, за то, что какъ-то, на дачѣ, лѣтнимъ вечеромъ, сдѣлалъ нѣчто такое съ роялемъ, отчего тотъ издалъ совершенно потрясающій звукъ, словно ему наступили на хвостъ, — и на другой день отецъ уѣхалъ въ Петербургъ и больше не возвращался. Это было какъ разъ въ годъ, когда убили въ сараѣ австрійскаго герцога, — Мартынъ очень живо представилъ себѣ этотъ сарай, съ хомутами по стѣнѣ, и герцога въ шляпѣ съ плюмажемъ, отражающаго шпагой человѣкъ пять заговорщиковъ въ черныхъ плащахъ, и огорчился, когда выяснилась ошибка. Ударъ по клавишамъ произошелъ безъ него, — онъ въ комнатѣ рядомъ чистилъ зубы густо-пѣнящейся, сладкой на вкусъ пастой, которая была особенно привлекательна слѣдующей надписью по-англійски: «Улучшить пасту мы не могли, а потому улучшили тубочку», — и дѣйствительно отверстіе было щелью, такъ что выжимаемая паста ложилась на щетку не червячкомъ, а ленточкой.

Послѣдній разговоръ съ мужемъ Софья Дмитріевна вспомнила полностью, со всѣми подробностями и оттѣнками, въ тотъ день, когда пришло въ Ялту извѣстіе о его смерти. Мужъ сидѣлъ у плетенаго столика, осматривалъ кончики короткихъ, растопыренныхъ пальцевъ, и она ему говорила, что такъ нельзя дальше, что они давно чужіе другъ другу, что она готова хоть завтра забрать сына и уѣхать. Мужъ лѣниво улыбался и хрипловатымъ, тихимъ голосомъ отвѣчалъ, что она права, увы, права, и говорилъ, что онъ уѣдетъ отсюда самъ, да и въ городѣ сниметъ отдѣльную квартиру. Его тихій голосъ, мирная полнота, а пуще всего — пилочка, которой онъ во всякое время терзалъ мягкіе ногти, выводили ее изъ себя, — и ей казалось, что есть чудовищное въ томъ спокойствіи, съ которымъ они оба разсуждаютъ о разлукѣ, хотя бурныя рѣчи и слезы были бы, конечно, еще ужаснѣе. Погодя онъ поднялся и, пиля ногти, принялся ходить взадъ и впередъ по комнатѣ, и съ мягкой улыбкой говорилъ о житейскихъ мелочахъ будущей розной жизни (нелѣпую роль играла при этомъ карета), — и вдругъ, ни съ того, ни съ сего, проходя мимо открытаго рояля, двинулъ со всей силы сжатымъ кулакомъ по клавишамъ, и это было, словно въ раскрывшуюся на мигъ дверь ворвался нестройный вопль; послѣ чего онъ прежнимъ тихимъ голосомъ продолжалъ прерванную фразу, а проходя опять мимо рояля, осторожно его прикрылъ.

Смерть отца, котораго онъ любилъ мало, потрясла Мартына именно потому, что онъ не любилъ его какъ слѣдуетъ, а кромѣ того онъ не могъ отдѣлаться отъ мысли, что отецъ умеръ въ немилости. Тогда-то Мартынъ впервые понялъ, что человѣческая жизнь идетъ излучинами, и что вотъ, первый плесъ пройденъ, и что жизнь повернулась въ ту минуту, когда мать позвала его изъ кипарисовой аллеи на веранду и сказала страннымъ голосомъ: «Я получила письмо отъ Зиланова», — а потомъ продолжала по-англійски: «Я хочу, чтобъ ты былъ храбрымъ, очень храбрымъ, это о твоемъ отцѣ, его больше нѣтъ». Мартынъ поблѣднѣлъ и растерянно улыбнулся, а затѣмъ долго блуждалъ по Воронцовскому парку, повторяя изрѣдка дѣтское прозваніе, которое когда-то далъ отцу, и стараясь представить себѣ, — и съ какой-то теплой и томной убѣдительностью себѣ представляя, — что отецъ его рядомъ, спереди, позади, вотъ за этимъ кедромъ, вонъ на томъ покатомъ лугу, близко, далеко, повсюду.

Было жарко, хотя недавно прошелъ бурный дождь. Надъ лаковой мушмулой жужжали мясныя мухи. Въ бассейнѣ плавалъ злой черный лебедь, поводя пунцовымъ, словно накрашенымъ клювомъ. Съ миндальныхъ деревецъ облетѣли лепестки и лежали, блѣдные, на темной землѣ мокрой дорожки, напоминая миндали въ пряникѣ. Невдалекѣ отъ огромныхъ ливанскихъ кедровъ росла одна единственная березка съ тѣмъ особымъ наклономъ листвы (словно расчесывала волосы, спустила пряди съ одной стороны, да такъ и застыла), какой бываетъ только у березъ. Проплыла бабочка-парусникъ, вытянувъ и сложивъ свои ласточковые хвосты. Сверкающій воздухъ, тѣни кипарисовъ, — старыхъ, съ рыжинкой, съ мелкими шишками, спрятанными за пазухой, — зеркально-черная вода бассейна, гдѣ вокругъ лебедя расходились круги, сіяющая синева, гдѣ вздымался, широко опоясанный каракулевой хвоей, зубчатый Ай-Петри, — все было насыщено мучительнымъ блаженствомъ, и Мартыну казалось, что въ распредѣленіи этихъ тѣней и блеска тайнымъ образомъ участвуетъ его отецъ.

«Если бы тебѣ было не пятнадцать, а двадцать лѣтъ, — вечеромъ того дня говорила Софья Дмитріевна, — если бы гимназію ты уже кончилъ, и если бъ меня уже не было на свѣтѣ, ты бы, конечно, могъ, ты, пожалуй, былъ бы обязанъ...» Она задумалась посреди словъ, представивъ себѣ какую-то степь, какихъ-то всадниковъ въ папахахъ и стараясь издали узнать среди нихъ Мартына. Но онъ, слава Богу, стоялъ рядомъ, въ открытой рубашкѣ, подъ гребенку остриженный, коричневый отъ солнца, со свѣтлыми, незагорѣвшими лучиками у глазъ. «А ѣхать въ Петербургъ...» — вопросительно произнесла она, и на неизвѣстной станціи разорвался снарядъ, паровозъ всталъ на дыбы... «Вѣроятно это все когда-нибудь кончится, — сказала она, спустя минуту. — Пока же надо придумать что-нибудь». «Я пойду выкупаюсь, — примирительно вставилъ Мартынъ. — Тамъ Коля, Лида, всѣ». «Конечно, пойди, — сказала Софья Дмитріевна. — Въ общемъ революція пройдетъ, и будетъ странно вспоминать, и ты очень поправился въ Крыму. И въ ялтинской гимназіи какъ-нибудь доучишься. Посмотри, какъ тамъ хорошо освѣщено, правда?»

Ночью оба, и мать и сынъ, не могли уснуть и думали о смерти. Софья Дмитріевна, стараясь думать тихо, то-есть не всхлипывать и не вздыхать (дверь въ комнату сына была полуоткрыта), опять вспоминала, подробно и щепетильно, все то, что привело къ разрыву съ мужемъ, и, провѣряя каждое мгновеніе, она ясно видѣла, что тогда-то и тогда-то нельзя было ей поступить иначе, и все-таки таилась гдѣ-то ошибка, и все-таки, если бы они не разстались, онъ не умеръ бы такъ, одинъ, въ пустой комнатѣ, задыхающійся, безпомощный, вспоминающій, быть можетъ, послѣдній годъ ихъ счастья (не ахти какого счастья) и послѣднюю заграничную поѣздку, Біаррицъ, прогулку на Круа-де-Мугеръ, галлерейки Байонны. Была нѣкая сила, въ которую она крѣпко вѣрила, столь же похожая на Бога, сколь похожи на никогда невидѣннаго человѣка его домъ, его вещи, его теплица и пасѣка, далекій голосъ его, случайно услышанный ночью въ полѣ. Она стѣснялась эту силу назвать именемъ Божіимъ, какъ есть Петры и Иваны, которые не могутъ безъ чувства фальши произнести Петя, Ваня, межъ тѣмъ, какъ есть другіе, которые, передавая вамъ длинный разговоръ, разъ двадцать просмакуютъ свое имя и отчество, или еще хуже — прозвище. Эта сила не вязалась съ церковью, никакихъ грѣховъ не отпускала и не карала, — но просто было иногда стыдно передъ деревомъ, облакомъ, собакой, стыдно передъ воздухомъ, такъ же бережно и свято несущимъ дурное слово, какъ и доброе. И теперь, думая о непріятномъ, нелюбимомъ мужѣ и о его смерти, Софья Дмитріевна, хотя и повторяла слова молитвъ, родныхъ ей съ дѣтства, на самомъ же дѣлѣ напрягала всѣ силы, чтобы, подкрѣпившись двумя-тремя хорошими воспоминаніями, — сквозь туманъ, сквозь больше пространства, сквозь все то, что непонятно, — поцѣловать мужа въ лобъ. Съ Мартыномъ она никогда прямо не говорила о вещахъ этого порядка, но всегда чувствовала, что все другое, о чемъ они говорятъ, создаетъ для Мартына, черезъ ея голосъ и любовь, такое же ощущеніе Бога, какъ то, что живетъ въ ней самой. Мартынъ, лежавшій въ сосѣдней комнатѣ и нарочито храпѣвшій, чтобы мать не думала, что онъ бодрствуетъ, тоже мучительно вспоминалъ, тоже пытался осмыслить смерть и уловить въ темной комнатѣ посмертную нѣжность. Онъ думалъ объ отцѣ всей силой души, производилъ даже нѣкоторые опыты, говорилъ себѣ: если вотъ сейчасъ скрипнетъ половица, или что-то стукнетъ, значитъ, онъ меня слышитъ и отвѣчаетъ... Дѣлалось страшно ждать стука, было душно и тягостно, шумѣло море, тонко пѣли комары. А то вдругъ онъ съ совершенной ясностью видѣлъ полное лицо отца, его пенснэ, свѣтлые волосы бобрикомъ, круглый родимый прыщъ у ноздри и блестящее, изъ двухъ золотыхъ змѣекъ, кольцо вокругъ узла галстука, — а когда онъ, наконецъ, уснулъ, то увидѣлъ, что сидитъ въ классѣ, не знаетъ урока, и Лида, почесывая ногу, говоритъ ему, что грузины не ѣдятъ мороженнаго.

IV.

Ни Лидѣ, ни ея брату онъ не сообщилъ о смерти отца, — потому не сообщилъ, что врядъ ли бы удалось выговорить это естественно, а сказать съ чувствомъ было бы непристойно. Сызмала мать учила его, что выражать вслухъ на людяхъ глубокое переживаніе, которое тотчасъ на вольномъ воздухѣ вывѣтривается, линяетъ и страннымъ образомъ дѣлается схожимъ съ подобнымъ же переживаніемъ другого, — не только вульгарно, но и грѣхъ противъ чувства. Она не терпѣла надгробныхъ лентъ съ серебряными посвященіями «Юному Герою» или «Нашей Незабвенной Дочуркѣ» и порицала тѣхъ чинныхъ, но чувствительныхъ людей, которые, потерявъ близкаго, считаютъ возможнымъ публично исходить слезами, однако въ другое время, въ день удачъ, распираемые счастьемъ, никогда не позволятъ себѣ расхохотаться въ лицо прохожимъ. Однажды, когда Мартыну было лѣтъ восемь, онъ попытался наголо остричь мохнатую дворовую собачку и нечаянно порѣзалъ ей ухо. Стѣсняясь почему-то объяснить, что онъ, отхвативъ лишнія лохмы, собирался выкрасить ее подъ тигра, Мартынъ встрѣтилъ негодованіе матери стоическимъ молчаніемъ. Она велѣла ему спустить штаны и лечь ничкомъ. Въ полномъ молчаніи онъ сдѣлалъ это, и въ полномъ же молчаніи она его отстегала желтымъ стекомъ изъ бычьей жилы; послѣ чего онъ подтянулъ штаны, и она помогла ему пристегнуть ихъ къ лифчику, такъ какъ онъ это дѣлалъ криво. Мартынъ ушелъ въ паркъ и только тамъ далъ себѣ волю, тихо извылъ душу, заѣдая слезы черникой, а Софья Дмитріевна тѣмъ временемъ разливалась у себя въ спальнѣ и вечеромъ едва не заплакала вновь, когда Мартынъ, очень веселый и пухлый, сидѣлъ въ ваннѣ, подталкивая целлулоидоваго лебедя, а потомъ всталъ, чтобы дать себѣ намылить спину, и она увидѣла на нѣжныхъ частяхъ ярко-розовыя полосы. Экзекуція такого рода произведена была всего разъ, и конечно Софья Дмитріевна никогда не замахивалась на него по всякому пустяковому поводу, какъ это дѣлаютъ француженки и нѣмки.

Рано научившись сдерживать слезы и не показывать чувствъ, Мартынъ въ гимназіи поражалъ учителей своей безчувственностью. Самъ же онъ вскорѣ открылъ въ себѣ черту, которую слѣдовало особенно ревниво скрывать, и въ пятнадцать лѣтъ, въ Крыму, это служило причиной нѣкотораго мученія. Мартынъ замѣтилъ, что иногда онъ такъ боится показаться немужественнымъ, прослыть трусомъ, что съ нимъ происходитъ какъ разъ то, что произошло бы съ трусомъ, кровь отливаетъ отъ лица, въ ногахъ дрожь, туго бьется сердце. Признавшись себѣ, что подлиннаго, врожденнаго хладнокровія у него нѣтъ, онъ все же твердо рѣшилъ всегда поступать такъ, какъ поступилъ бы на его мѣстѣ человѣкъ отважный. При этомъ самолюбіе было у него развито чрезвычайно. Коля, Лидинъ братъ, былъ однихъ съ нимъ лѣтъ, но худосоченъ и малъ ростомъ. Мартынъ чувствовалъ, что, безъ особаго труда, положилъ бы его на лопатки. Однако, его такъ нервила возможность случайнаго пораженія, и съ такой отвратительной яркостью онъ его себѣ представлялъ, что ни разу не попробовалъ вступить съ Колей, съ однолѣткомъ, въ борьбу, но зато охотно принималъ вызовъ Владиміра Иваныча, двадцатилѣтняго корнета съ мускулами, какъ булыжники, черезъ полгода убитаго подъ Мелитополемъ, который жестоко мялъ его, ломалъ и послѣ изнурительной возни придавливалъ его наконецъ, краснаго и осклабленнаго, къ травѣ. А то случилось разъ, что Мартынъ возвращался домой изъ Адреиза, гдѣ жила Лидина семья, ночью, лѣтней крымской ночью, мѣстами изсиня-черной отъ кипарисовъ, мѣстами же блѣдной, какъ мѣлъ, отъ неживой бѣлизны татарскихъ стѣнъ противъ луны, и вдругъ на поворотѣ узкой кремнистой дороги, ведшей на шоссе, выросла передъ нимъ фигура человѣка, и густой голосъ спросилъ: «Кто идетъ?» Мартынъ съ досадой отмѣтилъ, что сердце забилось часто. «Э, да это — Умерахметъ», — грозно сказалъ человѣкъ и слегка придвинулся сквозь рваную черную тѣнь, скользнувшую по его лицу. «Нѣтъ, — сказалъ Мартынъ. — Пропустите, пожалуйста.» «А я говорю, что Умерахметъ», — тихо, но еще грознѣе, повторилъ тотъ, и тутъ Мартынъ замѣтилъ при вспышкѣ луны, что у него въ рукѣ крупный револьверъ. «А ну-ка, становись къ стѣнкѣ», — проговорилъ человѣкъ, смѣнивъ угрозу на примирительную дѣловитость. Блѣдную руку съ чернымъ револьверомъ поглотила набѣжавшая тѣнь, но точка блеска осталась на томъ же мѣстѣ. Мартыну представлялись двѣ возможности, — первая: добиться разъясненія, вторая: шарахнуться въ темноту и бѣжать. «Мнѣ кажется, вы меня принимаете за другого», — неловко выговорилъ онъ и назвалъ себя. «Къ стѣнкѣ, къ стѣнкѣ», — дискантомъ крикнулъ человѣкъ. «Тутъ никакой стѣнки нѣтъ», — сказалъ Мартынъ. «Я подожду, пока будетъ», — загадочно замѣтилъ человѣкъ и, хрустнувъ камушками, не то опустился на корточки, не то присѣлъ, — въ темнотѣ было не разглядѣть. Мартынъ все стоялъ, чувствуя какъ бы легкій зудъ по всей лѣвой сторонѣ груди, куда должно быть мѣтилъ невидимый теперь стволъ. «Если двинешься, убью», — совсѣмъ тихо сказалъ человѣкъ и еще что-то добавилъ, неразборчивое. Мартынъ постоялъ, постоялъ, мучительно пытаясь придумать, что сдѣлалъ бы на его мѣстѣ безоружный смѣльчакъ, ничего не придумалъ и вдругъ спросилъ: «Не хотите ли папиросу, у меня есть?» Онъ не зналъ, почему это вырвалось, ему сразу стало стыдно, особенно потому, что его предложеніе осталось безъ отвѣта. И тогда Мартынъ рѣшилъ, что единственное, чѣмъ онъ можетъ искупить стыдное слово, это прямо пойти на человѣка, повалить его, буде нужно, но пройти. Онъ подумалъ о завтрашнемъ пикникѣ, о залитыхъ ровнымъ рыже-золотымъ загаромъ, словно лакомъ, Лидиныхъ ногахъ, представилъ себѣ, что можетъ быть отецъ ждетъ его въ эту ночь, можетъ быть дѣлаетъ кое-какія приготовленія ко встрѣчѣ, и почувствовалъ къ нему странную непріязнь, за которую впослѣдствіи долго себя корилъ. Шумѣло и черезъ одинаковые промежутки бухало море, заводнымъ звонкимъ стрепетомъ подгоняли другъ друга кузнечики, а этотъ болванъ въ темнотѣ... Мартынъ замѣтилъ, что прикрываетъ ладонью сердце, и, въ послѣдній разъ назвавъ себя трусомъ, рѣзко двинулся впередъ. И ничего не случилось. Онъ споткнулся о ногу человѣка, и тотъ ея не убралъ. Сгорбясь, опустивъ голову, человѣкъ сидѣлъ, тихо похрапывая, и сытно, густо несло отъ него винищемъ.

Благополучно добравшись до дому, выспавшись и выйдя утромъ на увитый глициніями балконъ, Мартынъ пожалѣлъ, что не обезоружилъ пьянаго шатуна: отнятымъ револьверомъ онъ бы могъ загадочно похвастать. Онъ остался собой недоволенъ, оказавшись, по собственному мнѣнію, несовсѣмъ на высотѣ при встрѣчѣ съ давно желанной опасностью. Сколько разъ на большой дорогѣ своей мечты онъ, въ баутѣ и сапогахъ съ раструбами, останавливалъ то дилижансъ, то грузный дормезъ, то всадника, и дукаты купцовъ раздавалъ нищимъ. Въ бытность свою капитаномъ на пиратскомъ корветѣ, онъ, стоя спиной къ гротмачтѣ, одинъ отбивалъ напоръ бунтующаго экипажа. Его посылали въ дебри Африки разыскивать Ливингстона, и, найдя его наконецъ — въ дикомъ лѣсу, въ безымянной области, — онъ къ нему подходилъ съ учтивымъ поклономъ, щеголяя сдержанностью. Онъ бѣжалъ съ каторги черезъ тропическія топи, онъ шелъ къ полюсу мимо удивленныхъ, торчкомъ стоявшихъ, пингвиновъ, онъ на взмыленномъ конѣ, съ шашкой наголо, первымъ врывался въ мятежную Москву. И уже Мартынъ ловилъ себя на томъ, что заднимъ числомъ прихорашиваетъ нелѣпое и довольно плоское ночное происшествіе, столь же похожее на подлинную жизнь, которой онъ жилъ въ мечтахъ, сколь похожъ безсвязный сонъ на цѣльную и полновѣсную дѣйствительность. И, какъ иногда бываетъ, что, разсказывая видѣнный сонъ, мы невольно кое-что сглаживаемъ, округляемъ, подкрашиваемъ, чтобы поднять его хотя бы до уровня нелѣпости реальной, возможной, точно также Мартынъ, репетируя разсказъ о ночной встрѣчѣ (который, однако, оглашать онъ не собирался), дѣлалъ встрѣчнаго болѣе трезвымъ, револьверъ его болѣе дѣйственнымъ и собственныя слова — болѣе остроумными.

V.

И въ слѣдующіе дни, перекидываясь съ Колей футбольнымъ мячемъ или выискивая съ Лидой въ прибрежномъ галечникѣ мелкіе морскіе курьезы (круглый камушекъ въ цвѣтномъ пояскѣ, маленькую, зернисто-рыжую отъ ржавчины подкову, отшлифованные моремъ блѣдно-зеленые осколки бутылочнаго стекла, напоминавшіе ему раннее дѣтство, пляжъ въ Біаррицѣ), Мартынъ дивился ночному происшествію, сомнѣвался, было ли оно, и все прочнѣе продвигалъ его въ ту область, гдѣ пускало корни и начинало жить чудесной и самостоятельной жизнью все, что онъ выбиралъ изъ міра на потребу души. Наростала, закипала пѣной и кругло опрокидывалась волна, стелилась, взбѣгая по галькѣ, и, неудержавшись, соскальзывала назадъ при глухомъ бормотаніи разбуженныхъ камушковъ, и не успѣвала втянуться, какъ уже новая, съ тѣмъ же круглымъ, веселымъ плескомъ, опрокидывалась и прозрачнымъ пластомъ вытягивалась до предѣла, положеннаго ей. Коля подальше зашвыривалъ найденную дощечку, и фоксъ-террьеръ Лэди, поднимая вразъ переднія лапы, прыгалъ по водѣ и напряженно пускался вплавь. Его подхватывала очередная волна, мощно несла и за тѣмъ въ полной сохранности выкладывала на берегъ, и фоксъ-террьеръ, уронивъ передъ собой отобранную у моря дощечку, круто отряхивался. Лида, — купавшаяся только по утрамъ, спозаранку, вмѣстѣ съ матерью и Софьей Дмитріевной, — отходила налѣво, къ скаламъ (прозваннымъ ею «Айвазовскими»), пока купались мальчики. Коля плавалъ по-татарски, кувыркомъ, а Мартынъ гордился быстрымъ и правильнымъ кролемъ, которому его научилъ англичанинъ-гувернеръ въ послѣднее лѣто на сѣверѣ. Ни тотъ, ни другой мальчикъ, впрочемъ, далеко не уплывалъ, — и одной изъ самыхъ сладостныхъ и жуткихъ грезъ Мартына была темная ночь въ пустомъ, бурномъ морѣ, послѣ крушенія корабля, — ни зги не видать, и онъ одинъ, поддерживающій надъ водой креолку, съ которой наканунѣ танцевалъ танго на палубѣ. Послѣ купанія было удивительно пріятно нагишомъ лечь на раскаленные камни. А смотрѣть, запрокинувъ голову, на черные кинжалы кипарисовъ, глубоко вдвинутые въ небо. Коля, сынъ ялтинскаго доктора, прожившій всю жизнь въ Крыму, принималъ эти кипарисы и восторженное небо, и дивно-синее, въ ослѣпительныхъ чешуйкахъ, море, какъ нѣчто должное, обиходное, и было трудно завлечь его въ любимыя Мартыновы игры и превратить его въ мужа креолки, случайно выброшеннаго на тотъ же необитаемый островъ.

Вечеромъ поднимались узкими кипарисовыми коридорами въ Адреизъ, и большая нелѣпая дача со многими лѣсенками, переходами, галлереями, такъ забавно построенная, что порой никакъ нельзя было установить, въ какомъ этажѣ находишься, ибо, поднявшись по какимъ-нибудь крутымъ ступенямъ, ты вдругъ оказывался не въ мезонинѣ, а на террасѣ сада, — уже была пронизана желтымъ керосиновымъ свѣтомъ, и съ главной веранды слышались голоса, звонъ посуды. Лида переходила въ лагерь взрослыхъ, Коля, нажравшись, сразу заваливался спать; Мартынъ сидѣлъ въ темнотѣ на нижнихъ ступенькахъ и, поѣдая изъ ладони черешни, прислушивался къ веселымъ освѣщеннымъ голосамъ, къ хохоту Владиміра Иваныча, къ Лидиной уютной болтовнѣ, къ спору между ея отцомъ и художникомъ Данилевскимъ, говорливымъ заикой. Гостей вообще бывало много — смѣшливыя барышни въ яркихъ платкахъ, офицеры изъ Ялты и паническіе пожилые сосѣди, уходившіе скопомъ въ горы при зимнемъ нашествіи красныхъ. Было всегда неясно, кто кого привелъ, кто съ кѣмъ друженъ, но хлѣбосольство Лидиной матери, непримѣтной женщины въ горжеткѣ и въ очкахъ, не знало предѣла. Такъ появился однажды и Аркадій Петровичъ Зарянскій, долговязый, мертвенно-блѣдный человѣкъ, имѣвшій какое-то смутное отношеніе къ сценѣ, одинъ изъ тѣхъ несуразныхъ людей, которые разъѣзжаютъ по фронтамъ съ мелодекламаціей, устраиваютъ спектакли наканунѣ разгрома городка, бѣгутъ покупать погоны и никакъ не могутъ добѣжать, и возвращаются, радостно запыхавшись, съ чудесно добытымъ цилиндромъ для послѣдняго дѣйствія «Мечты Любви». Онъ былъ лысоватъ, съ прекраснымъ, напористымъ профилемъ, но повернувшись прямо, оказывался менѣе благообразнымъ: подъ болотцами глазъ набухали мѣшечки, и не хватало одного рѣзца. Человѣкъ же онъ былъ мягкій, добродушный, чувствительный и, когда по ночамъ всѣ выходили гулять, пѣлъ бархатнымъ баритономъ «Ты помнишь ли — у моря мы сидѣли...» или разсказывалъ въ темнотѣ армянскій анекдотъ, и кто-нибудь въ темнотѣ смѣялся. Въ первый разъ встрѣтивъ его, Мартынъ съ изумленіемъ и даже съ нѣкоторымъ ужасомъ призналъ въ немъ забулдыгу, приглашавшаго его стать къ стѣнкѣ, но Зарянскій повидимому ничего не помнилъ, такъ что осталось неяснымъ, кто такой Умерахметъ. — Пьяницей былъ Аркадій Петровичъ отмѣннымъ и бушевалъ во хмелю, — но револьверъ, который однажды снова возникъ, — во время пикника на Яйлѣ, въ стрекотливую ночь, пропитанную луннымъ свѣтомъ и мускатъ-люнелемъ, — оказался съ пустымъ барабаномъ. Зарянскій еще долго вскрикивалъ, грозилъ, бормоталъ, говоря о какой-то своей роковой любви, его покрыли шинелью, и онъ уснулъ. Лида сидѣла близко къ костру и, подперевъ ладонями лицо, блестящими, пляшущими, румяно-карими отъ огня глазами, глядѣла на вырывавшіяся искры. Погодя Мартынъ всталъ, разминая ноги, и, взойдя по черному муравчатому скату, подошелъ къ краю обрыва. Сразу подъ ногами была широкая темная бездна, а за ней — какъ будто близкое, какъ будто приподнятое, море съ цареградской стезей посрединѣ, лунной стезей, суживающейся къ горизонту. Слѣва, во мракѣ, въ таинственной глубинѣ, дрожащими алмазными огнями играла Ялта. Когда же Мартынъ оборачивался, то видѣлъ поодаль огненное безпокойное гнѣздо костра, силуэты людей вокругъ, чью-то руку, бросавшую сукъ. Стрекотали кузнечики, по временамъ несло сладкой хвойной гарью, — и надъ черной Яйлой, надъ шелковымъ моремъ, огромное, всепоглощающее, сизое отъ звѣздъ небо было головокружительно, и Мартынъ вдругъ опять ощутилъ то, что уже ощущалъ не разъ въ дѣтствѣ — невыносимый подъемъ всѣхъ чувствъ, что-то очаровательное и требовательное, присутствіе такого, для чего только и стоитъ жить.

VI.