Подвигъ: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

XXXIV.

Писатель Бубновъ, — всегда съ удовольствіемъ отмѣчавшій, сколь много выдающихся литературныхъ именъ двадцатаго вѣка начинается на букву «б», — былъ плотный, тридцатилѣтній, уже лысый мужчина съ огромнымъ лбомъ, глубокими глазницами и квадратнымъ подбородкомъ. Онъ курилъ трубку, — сильно вбирая щеки при каждой затяжкѣ, — носилъ старый черный галстукъ бантикомъ и считалъ Мартына франтомъ и европейцемъ. Мартына же плѣняла его напористая круглая рѣчь и вполнѣ заслуженная писательская слава. Начавъ писать уже заграницей, Бубновъ за три года выпустилъ три прекрасныхъ книги, писалъ четвертую, героемъ ея былъ Христофоръ Колумбъ — или, точнѣе, русскій дьякъ, чудесно попавшій матросомъ на одну изъ колумбовыхъ каравеллъ, — а такъ какъ Бубновъ не зналъ ни одного языка, кромѣ русскаго, то для собиранія нѣкоторыхъ матеріаловъ, имѣвшихся въ Государственной библіотекѣ, охотно бралъ съ собою Мартына, когда тотъ бывалъ свободенъ. Нѣмецкимъ Мартынъ владѣлъ плоховато и потому радовался, если текстъ попадался французскій, англійскій, или — еще лучше — итальянскій: этотъ языкъ онъ зналъ, правда, еще хуже нѣмецкаго, но небольшое свое знаніе особенно цѣнилъ, памятуя, какъ съ меланхолическимъ Тэдди переводилъ Данте. У Бубнова бывали писатели, журналисты, прыщеватые молодые поэты, — все это были люди, по мнѣнію Бубнова, средняго таланта, и онъ праведно царилъ среди нихъ, выслушивалъ, прикрывъ ладонью глаза, очередное стихотвореніе о тоскѣ по родинѣ или о Петербургѣ (съ непремѣннымъ присутствіемъ Мѣднаго Всадника) и затѣмъ говорилъ, тиская бритый подбородокъ: «Да, хорошо»; и повторялъ, уставившись блѣдно-карими, немного собачьими, глазами въ одну точку: «Хорошо», съ менѣе убѣдительнымъ оттѣнкомъ; и, снова перемѣнивъ направленіе взгляда, говорилъ: «Не плохо»; а затѣмъ: «Только, знаете, слишкомъ у васъ Петербургъ портативный»; и постепенно снижая сужденіе, доходилъ до того, что глухо, со вздохомъ, бормоталъ: «Все это не то, все это не нужно», и удрученно моталъ головой, и вдругъ, съ блескомъ, съ восторгомъ, разрѣшался стихомъ изъ Пушкина, — и, когда однажды молодой поэтъ, обидѣвшись, возразилъ: «То Пушкинъ, а это я», — Бубновъ подумалъ и сказалъ: «А все-таки у васъ хуже». Случалось, впрочемъ, что чья-нибудь вещь была дѣйствительно хороша, и Бубновъ, — особенно, если вещь была написана прозой, — дѣлался необыкновенно мрачнымъ и нѣсколько дней пребывалъ не въ духахъ. Съ Мартыномъ, который, кромѣ писемъ къ матери, ничего не писалъ, (и былъ за это прозванъ однимъ острословомъ «наша мадамъ де-Севинье»), Бубновъ дружилъ искренно и безбоязненно, и разъ даже, послѣ третьей кружки пильзнера, весь налитой свѣтлымъ пивомъ, весь тугой и прозрачный, мечтательно заговорилъ (и это напомнило Яйлу, костеръ) о дѣвушкѣ, у которой поетъ душа, поютъ глаза, и кожа блѣдна, какъ дорогой фарфоръ, — и затѣмъ свирѣпо глянулъ на Мартына и сказалъ: «Да, это пошло, сладко, отвратительно, фу... презирай меня, пускай я бездарь, но я ее люблю. Ея имя, какъ куполъ, какъ свистъ голубиныхъ крылъ, я вижу свѣтъ въ ея имени, особый свѣтъ, «кана-инумъ» старыхъ хадирскихъ мудрецовъ, — свѣтъ оттуда, съ востока, — о, это большая тайна, страшная тайна»; и уже истошнымъ шопотомъ: «Женская прелесть страшна, — ты понимаешь меня, — страшна. И туфельки у нея стоптаны, стоптаны...»

Мартынъ стѣснялся и молча кивалъ. Съ Бубновымъ онъ всегда чувствовалъ себя странно, немного какъ во снѣ, — и какъ-то несовсѣмъ довѣрялъ ни ему, ни хадирскимъ старцамъ. Другіе Сонины знакомые, какъ, напримѣръ, веселый зубастый Каллистратовъ, бывшій офицеръ, теперь занимавшійся автомобильнымъ извозомъ, или милая, бѣлая, полногрудая Веретенникова, игравшая на гитарѣ и пѣвшая звучнымъ контральто «Есть на Волгѣ утесъ», или молодой Іоголевичъ, умный, ехидный, малоразговорчивый юноша въ роговыхъ очкахъ, читавшій Пруста и Джойса, были куда проще Бубнова. Къ этимъ Сонинымъ друзьямъ примѣшивались и пожилые знакомые ея родителей, — все люди почтенные, общественные, чистые, вполнѣ достойные будущаго некролога въ сто кристальныхъ строкъ. Но, когда, въ іюльскій день, отъ разрыва сердца умеръ на улицѣ, охнувъ и грузно упавъ ничкомъ, старый Іоголевичъ, и въ русскихъ газетахъ было очень много о незамѣнимой утратѣ и подлинномъ труженикѣ, и Михаилъ Платоновичъ, съ портфелемъ подмышкой, шелъ одинъ изъ первыхъ за гробомъ, среди розъ и чернаго мрамора еврейскихъ могилъ, Мартыну казалось, что слова некролога «пламенѣлъ любовью къ Россіи» или «всегда держалъ высоко перо» — какъ-то унижаютъ покойнаго тѣмъ, что они же, эти слова могли быть примѣнены и къ Зиланову, и къ самому маститому автору некролога. Мартыну было больше всего жаль своеобразія покойнаго, дѣйствительно незамѣнимаго, — его жестовъ, бороды, лѣпныхъ морщинъ, неожиданной застѣнчивой улыбки, и пиджачной пуговицы, висѣвшей на ниткѣ, и манеры всѣмъ языкомъ лизнуть марку, прежде, чѣмъ ее налѣпить на конвертъ да хлопнуть по ней кулакомъ. Это было въ какомъ-то смыслѣ цѣннѣе его общественныхъ заслугъ, для которыхъ былъ такой удобный шаблончикъ, — и со страннымъ перескокомъ мысли Мартынъ поклялся себѣ, что никогда самъ не будетъ состоять ни въ одной партіи, не будетъ присутствовать ни на одномъ засѣданіи, никогда не будетъ тѣмъ персонажемъ, которому предоставляется слово, или который закрываетъ пренія и чувствуетъ при этомъ всѣ восторги гражданственности. И часто Мартынъ дивился, почему никакъ не можетъ заговорить о сокровенныхъ своихъ замыслахъ съ Зилановымъ, съ его друзьями, со всѣми этими дѣятельными, почтенными, безкорыстно любящими родину русскими людьми.

XXXV.

Но Соня, Соня... Отъ ночныхъ мыслей объ экспедиціи, отъ литературныхъ бесѣдъ съ Бубновымъ, отъ ежедневныхъ трудовъ на теннисѣ, онъ снова и снова къ ней возвращался, подносилъ для нея спичку къ газовой плитѣ, гдѣ сразу, съ сильнымъ пыхомъ, выпускалъ всѣ когти голубой огонь. Говорить съ ней о любви было безполезно, но однажды, провожая ее домой изъ кафе, гдѣ они тянули сквозь соломинки шведскій пуншъ подъ скрипичный вой румына, онъ почувствовалъ такую нѣжность отъ теплоты ночи, и отъ того, что въ каждомъ подъѣздѣ стояла неподвижная чета, — такъ подѣйствовали на него ихъ смѣхъ и шопотъ, и внезапное молчаніе, — и сумрачное колыханіе сирени въ палисадникахъ, и диковинныя тѣни, которыми свѣтъ фонаря оживлялъ лѣса обновлявшагося дома, — что внезапно онъ забылъ обычную выдержку, обычную боязнь быть поднятымъ Соней на зубки, — и чудомъ заговорилъ — и о чемъ? — о Гораціи... Да, Горацій жилъ въ Римѣ, а Римъ походилъ на большую деревню, гдѣ, впрочемъ, немало было мраморныхъ зданій, но тутъ же гнались за бѣшеной собакой, тутъ же хлюпала въ грязи свинья съ черными своими поросятами, — и всюду строили, стучали плотники, громыхая, проѣзжала телѣга съ лигурійскимъ мраморомъ или огромной сосной, — но къ вечеру стукъ затихалъ, какъ затихалъ въ сумерки Берлинъ, и напослѣдокъ гремѣли желѣзныя цѣпи запираемыхъ на ночь лавокъ, совсѣмъ, какъ гремѣли, спускаясь, ставни лавокъ берлинскихъ, и Горацій шелъ на Марсово поле, тщедушный, но съ брюшкомъ, лысый и ушастый, въ неряшливой тогѣ, и слушалъ нѣжный шопотъ бесѣдъ подъ портиками, прелестный смѣхъ въ темныхъ углахъ.

«Ты такой милый, — вдругъ сказала Соня, — что я должна тебя поцѣловать, — только постой, отойдемъ сюда». У рѣшетки, черезъ которую свисала листва, Мартынъ привлекъ къ себѣ Соню, и, чтобы не терять ничего изъ этой минуты, не зажмурился, медленно цѣлуя ея холодныя мягкія губы, а слѣдилъ за блѣднымъ отсвѣтомъ на е щекѣ, за дрожью ея опущенныхъ вѣкъ: вѣки поднялись на мгновеніе, обнаживъ влажный слѣпой блескъ, и прикрылись опять, и она вздрагивала, и вытягивала губы, и вдругъ ладонью отодвинула его лицо, и, стуча зубами, вполголоса сказала, что больше не надо, пожалуйста, больше не надо.

«А если я другого люблю?» — спросила Соня съ нежданной живостью, когда они снова побрели по улицѣ. «Это ужасно», — сказалъ Мартынъ и почувствовалъ, что было какое-то мгновеніе, когда онъ могъ Соню удержать, — а теперь она опять выскользнула. «Убери руку, мнѣ неудобно итти, что за манера, какъ воскресный приказчикъ», — вдругъ проговорила она, и послѣдняя надежда, блаженно теплое ощущеніе ея голаго предплечья подъ его рукой, — исчезло тоже. «У него есть по крайней мѣрѣ талантъ, — сказала она, — а ты — ничто, просто путешествующей барчукъ». «У кого — у него?» Она ничего не отвѣтила и молчала до самаго дома; но на прощаніе поцѣловала еще разъ, закинувъ ему за шею обнаженную руку, и, съ серьезнымъ лицомъ, потупясь, заперла снутри дверь, и онъ прослѣдилъ сквозь дверное стекло, какъ она поднялась по лѣстницѣ, поглаживая балюстраду, — и вотъ — исчезла за поворотомъ, и вотъ — потухъ свѣтъ.

«Съ Дарвиномъ вѣроятно было то же самое», — подумалъ Мартынъ, и ему страшно захотѣлось его повидать, — но Дарвинъ былъ далеко, въ Америкѣ, посланный туда лондонской газетой. И на другой день простылъ слѣдъ этого вечера, точно его не было вовсе, и Соня уѣхала съ друзьями за-городъ, на Павлиній островъ, тамъ былъ пикникъ, и купаніе, Мартынъ объ этомъ даже не зналъ, — и, когда вечеромъ подходилъ къ ея дому, неся подмышкой большую плюшевую собаку съ малиновымъ бантомъ, купленную за пять минутъ до закрытія магазина, то встрѣтилъ на улицѣ всю возвращавшуюся компанію, и у Сони на плечахъ былъ пиджакъ Каллистратова, и какая-то вспыхивала между ней и Каллистратовымъ шутка, смыслъ которой никто Мартыну не потрудился открыть.

Тогда онъ ей написалъ письмо, и нѣсколько дней отсутствовалъ; она ему отвѣтила дней черезъ десять цвѣтной фотографической открыткой; — смазливый молодой мужчина наклоняется сзади надъ зеленой скамейкой, на которой сидитъ смазливая молодая женщина, любуясь букетомъ розъ, а внизу золотыми буквами нѣмецкій стишокъ: «Пускай умалчиваетъ сердце о томъ, что розы говорятъ». «Какіе миленькіе, — написала на оборотѣ Соня, — знай нашихъ! А ты — вотъ что: приходи, у меня три струны лопнули на ракетѣ». И ни слова о письмѣ. Но зато при одной изъ ближайшихъ встрѣчъ она сказала: «Послушай, это глупо, можешь, наконецъ, пропустить одинъ день, тебя замѣнитъ Киндерманъ». «У него свои уроки», — нерѣшительно отвѣтилъ Мартынъ, — но все же съ Киндерманомъ поговорилъ, и вотъ, въ удивительный день, совершенно безоблачный, Мартынъ и Соня поѣхали въ озерныя, камышевыя, сосновыя окрестности города, и Мартынъ героически держалъ данное ей слово, не дѣлалъ мармеладныхъ глазъ — ея выраженіе — и не пытался къ ней прикоснуться. Съ этого дня началась между ними по случайному поводу серія особенныхъ разговоровъ. Мартынъ, рѣшивъ поразить Сонино воображеніе, очень туманно намекнулъ на то, что вступилъ въ тайный союзъ, налаживающій кое-какія операціи развѣдочнаго свойства. Правда, союзы такіе существовали, правда, общій знакомый, поручикъ Мелкихъ, по слухамъ пробирался дважды кое-куда, правда и то, что Мартынъ все искалъ случая поближе съ нимъ сойтись (разъ даже угощалъ его ужиномъ) и все жалѣлъ, что не встрѣтился въ Швейцаріи съ Грузиновымъ, о которомъ упомянулъ Зилановъ, и который, по наведеннымъ справкамъ, оказался человѣкомъ большихъ авантюръ, террористомъ, заговорщикомъ, руководителемъ недавнихъ крестьянскихъ возстаній. «Я не знала, что ты о такихъ вещахъ думаешь. Но только, знаешь, если ты правда вступилъ въ организацію, очень глупо объ этомъ сразу болтать». «Ахъ, я пошутилъ», — сказалъ Мартынъ и загадочно прищурился для того, чтобы Соня подумала, что онъ нарочно обратилъ это въ шутку. Но она этой тонкости не замѣтила; валяясь на сухой, хвойными иглами устланной землѣ, подъ соснами, стволы которыхъ были испещрены солнцемъ, она закинула голыя руки за голову, показывая прелестныя впадины подмышекъ, недавно выбритыя и теперь словно заштрихованныя карандашомъ, — и сказала, что это странно, — она тоже объ этомъ часто думаетъ: вотъ есть на свѣтѣ страна, куда входъ простымъ смертнымъ воспрещенъ: «Какъ мы ее назовемъ?» — спросилъ Мартынъ, вдругъ вспомнивъ игры съ Лидой на крымскомъ лукоморьѣ. «Что-нибудь такое — сѣверное, — отвѣтила Соня. — Смотри, бѣлка». Бѣлка, играя въ прятки, толчками поднялась по стволу и куда-то исчезла. «Напримѣръ — Зоорландія, — сказалъ Мартынъ. — О ней упоминаютъ норманы». «Ну, конечно — Зоорландія», — подхватила Соня, и онъ широко улыбнулся, нѣсколько потрясенный неожиданно открывшейся въ ней способностью мечтать. «Можно снять муравья?» — спросилъ онъ въ скобкахъ. «Зависитъ откуда». «Съ чулка». «Убирайся, милый», — обратилась она къ муравью, смахнула его сама и продолжала: «Тамъ холодныя зимы и сосулищи съ крышъ, — цѣлая система, какъ, что-ли, органныя трубы, — а потомъ все таетъ, и все очень водянисто, и на снѣгу — точки вродѣ копоти, вообще, знаешь, я все могу тебѣ разсказать, вотъ, напримѣръ, вышелъ тамъ законъ, что всѣмъ жителямъ надо брить головы, и потому теперь самые важные, самые такіе вліятельные люди — парикмахеры». «Равенство головъ», — сказалъ Мартынъ. «Да. И конечно лучше всего лысымъ. И, знаешь —» «Бубновъ былъ бы счастливъ», — въ шутку вставилъ Мартынъ. На это Соня почему-то обидѣлась и вдругъ изсякла. Все же съ того дня она изрѣдка соизволяла играть съ нимъ въ Зоорландію, и Мартынъ терзался мыслью, что она, быть можетъ, изощренно глумится надъ нимъ и вотъ-вотъ заставитъ его оступиться, доведя его незамѣтно до черты, за которой бредни становятся безвкусны, и внезапнымъ хохотомъ разбудивъ босого лунатика, который видитъ вдругъ и карнизъ, на которомъ виситъ, и свою задравшуюся рубашку, и толпу на панели, глядящую вверхъ, и каски пожарныхъ. Но если это былъ со стороны Сони обманъ, — все равно, все равно, его прельщала возможность пускать передъ ней душу свою налегкѣ. Они изучали зоорландскій бытъ и законы, страна была скалистая, вѣтреная, и вѣтеръ признанъ былъ благою силой, ибо, ратуя за равенство, не терпѣлъ башенъ и высокихъ деревьевъ, а самъ былъ только выразителемъ соціальныхъ стремленій воздушныхъ слоевъ, прилежно слѣдящихъ, чтобы вотъ тутъ не было жарче, чѣмъ вотъ тамъ. И конечно искусства и науки объявлены были внѣ закона, ибо слишкомъ обидно и раздражительно для честныхъ невѣждъ видѣть задумчивость грамотѣя и его слишкомъ толстыя книги. Бритоголовые, въ бурыхъ рясахъ, зоорландцы грѣлись у костровъ, въ которыхъ звучно лопались струны сжигаемыхъ скрипокъ, а иные поговаривали о томъ, что пора пригладить гористую страну, взорвать горы, чтобы онѣ не торчали такъ высокомѣрно. Иногда среди общей бесѣды, за столомъ, напримѣръ, — Соня вдругъ поворачивалась къ нему и быстро шептала: «Ты слышалъ, вышелъ законъ, запретили гусеницамъ окукляться», — или: «Я забыла тебѣ сказать, что Саванъ-на-рыло» (кличка одного изъ вождей) «приказалъ врачамъ лечить всѣ болѣзни однимъ способомъ, а не разбрасываться».

XXXVI.

Вернувшись на зиму въ Швейцарію, Мартынъ предвкушалъ занятную корреспонденцію, но Соня въ нечастыхъ своихъ письмахъ не упоминала больше о Зоорландіи; зато въ одномъ изъ нихъ просила отъ имени отца передать Грузинову привѣтъ. Оказалось, что Грузиновъ жилъ какъ разъ въ гостиницѣ, столь привлекшей Мартына, но, когда онъ на лыжахъ спустился туда, то узналъ, что Грузиновъ на время уѣхалъ. Привѣтъ онъ передалъ женѣ Грузинова, Валентинѣ Львовнѣ, свѣжей, ярко одѣтой, сорокалѣтней дамѣ съ изсиня черными волосами, улыбавшейся очень осторожно, такъ какъ передніе зубы (всегда запачканные карминомъ) черезчуръ выдавались, и она спѣшила натянуть на нихъ верхнюю губу. Такихъ очаровательныхъ рукъ, какъ у нея, Мартынъ никогда не видалъ: маленькихъ, мягкихъ, въ жаркихъ перстняхъ. Но, хотя ее всѣ считали привлекательной и восхищались ея плавными тѣлодвиженіями, звучнымъ, ласковымъ голосомъ, Мартынъ остался холоденъ, и ему было непріятно, что она, чего добраго, старается ему нравиться. Боялся онъ, впрочемъ, зря. Валентина Львовна была къ нему такъ же равнодушна, какъ къ высокому, носатому англичанину съ сѣдой щетиной на узкой головѣ и съ пестрымъ шарфомъ вокругъ шеи, который каталъ ее на салазкахъ.

«Мужъ вернется только въ іюлѣ», — сказала она и принялась разспрашивать про Зилановыхъ. ...«Да-да, я слышала, — несчастная мать, —» (Мартынъ упомянулъ объ Иринѣ). — «Вы вѣдь знаете, съ чего это началось?» Мартынъ зналъ: четырнадцатилѣтняя Ирина, тогда тихая, полная дѣвочка, склонная къ меланхоліи, оказалась съ матерью въ теплушкѣ, среди всякаго сброда. Онѣ ѣхали безконечно, — и двое забіякъ, несмотря на уговоры товарищей, то и дѣло щупали, щипали, щекотали ее и говорили чудовищныя сальности, и мать, улыбаясь отъ ужаса, безпомощно старалась ее защитить и все повторяла: «Ничего, Ирочка, ничего, ахъ, пожалуйста, оставьте дѣвочку, какъ вамъ не совѣстно, ничего, Ирочка...» — и совершенно такъ же вскрикивала и причитала, и совершенно такъ же держала дочь за голову, когда, уже въ другомъ вагонѣ, поближе къ Москвѣ, солдаты — на полномъ ходу — вытискивали въ окно ея толстаго мужа, который чудомъ подобралъ семью на засыпанной снѣгомъ станціи. Да, онъ былъ очень толстъ и истерически смѣялся, такъ какъ застрялъ въ окнѣ, но наконецъ напиравшіе густо ухнули, и онъ исчезъ, и мимо пустого окна мчался слѣпой снѣгъ. Затѣмъ былъ у Ирины тифъ, и она непонятно какъ выжила, но перестала владѣть человѣческой рѣчью и только въ Лондонѣ научилась по разному мычать и довольно сносно произносить «ма-ма».

Мартынъ, никогда какъ-то Ириной не занимался, давно привыкнувъ къ ея дурости, но теперь что-то его потрясло, когда Валентина Львовна сказала: «Вотъ у нихъ въ домѣ есть постоянный живой символъ». Зоорландская ночь показалась еще темнѣе, дебри ея лѣсовъ еще глубже, и Мартынъ уже зналъ, что никто и ничто не можетъ ему помѣшать вольнымъ странникомъ пробраться въ эти лѣса, гдѣ въ сумракѣ мучатъ толстыхъ дѣтей, и пахнетъ гарью и тлѣномъ. И, когда онъ по веснѣ впопыхахъ вернулся въ Берлинъ, къ Сонѣ, ему мерещилось (такъ полны приключеній были его зимнія ночи), что онъ уже побывалъ въ той одинокой, отважной экспедиціи и вотъ — будетъ разсказывать, разсказывать. Войдя къ ней въ комнату, онъ сказалъ, торопясь это выговорить, покамѣстъ еще не подпалъ подъ знакомое опустошительное вліяніе ея тусклыхъ глазъ: «Такъ, такъ я когда-нибудь вернусь и тогда, вотъ тогда...» «Ничего никогда не будетъ», — воскликнула она тономъ пушкинской Наины. Была она еще блѣднѣе обыкновеннаго, очень уставала на службѣ; дома ходила въ старомъ черномъ бархатномъ платьѣ съ ремешкомъ вокругъ бедеръ и въ шлепанцахъ съ потрепанными помпонами. Часто по вечерамъ, надѣвъ макинтошъ, она уходила куда-то, и Мартынъ, послонявшись по комнатамъ, медленно направлялся къ трамвайной остановкѣ, глубоко засунувъ руки въ карманы штановъ, а перебравшись на другой конецъ Берлина, нѣжно посвистывалъ подъ окномъ танцовщицы изъ «Эреба», съ которой познакомился въ теннисномъ клубѣ. Она вылетала на балкончикъ и на мигъ замирала у перилъ, и затѣмъ исчезала, и, вылетѣвъ опять, бросала ему завернутый въ бумагу ключъ. У нея Мартынъ пилъ зеленый мятный ликеръ и цѣловалъ ее въ золотую голую спину, и она сильно сдвигала лопатки и трясла головой. Онъ любилъ смотрѣть, какъ она, быстро и тѣсно переставляя мускулистыя загорѣлыя ноги, ходитъ по комнатѣ, ругмя-ругая все того же антрепренера, любилъ ея странное лицо съ неестественно тонкими бровями, оранжеватымъ румянцемъ и гладко зачесанными назадъ волосами, — и тщетно старался не думать о Сонѣ. Какъ-то, въ майскій вечеръ, когда онъ съ улицы переливчато и тихо свистнулъ, на балкончикѣ, вмѣсто танцовщицы, появился пожилой господинъ въ подтяжкахъ; Мартынъ вздохнулъ и ушелъ, вернулся къ дому Зилановыхъ и ходилъ взадъ и впередъ, отъ фонаря къ фонарю. Соня появилась за-полночь, одна, и, пока она рылась въ сумкѣ, ища связку ключей, Мартынъ къ ней подошелъ и робко спросилъ, куда она ходила. «Ты меня оставишь когда-нибудь въ покоѣ?» — воскликнула Соня и, не дождавшись отвѣта, хрустнула дважды ключомъ, и тяжелая дверь открылась, замерла, бухнула. А затѣмъ Мартыну стало казаться, что не только Соня, но и всѣ общіе знакомые, какъ-то его сторонятся, что никому онъ не нуженъ и никѣмъ не любимъ. Онъ заходилъ къ Бубнову, и тотъ смотрѣлъ на него страннымъ взглядомъ, просилъ извиненія и продолжалъ писать. И, наконецъ, чувствуя, что еще немного, и онъ превратится въ Сонину тѣнь и будетъ до конца жизни скользить по берлинскимъ панелямъ, израсходовавъ на тщетную страсть то важное, торжественное, что зрѣло въ немъ. Мартынъ рѣшилъ развязаться съ Берлиномъ и гдѣ-нибудь, все равно гдѣ, въ очистительномъ одиночествѣ спокойно обдумать планъ экспедиціи. Въ серединѣ мая, уже съ билетомъ на Страсбургъ въ бумажникѣ, онъ зашелъ попрощаться съ Соней, и конечно ея не оказалось дома; въ сумеркахъ комнаты сидѣла, вся въ бѣломъ, Ирина, плавала въ сумеркахъ, какъ призрачная черепаха и не сводила съ него глазъ, и тогда онъ написалъ на конвертѣ: «Въ Зоорландіи вводится полярная ночь», — и, оставивъ конвертъ на Сониной подушкѣ, сѣлъ въ ожидавшій таксомоторъ и, безъ пальто, безъ шляпы, съ однимъ чемоданомъ, — уѣхалъ.

XXXVII.

Какъ только тронулся поѣздъ, Мартынъ ожилъ, повеселѣлъ, исполнился дорожнаго волненія, въ которомъ онъ теперь усматривалъ необходимую тренировку. Пересѣвъ во французскій поѣздъ, идущій черезъ Ліонъ на югъ, онъ какъ будто окончательно высвободился изъ Сониныхъ тумановъ. И вотъ, уже за Ліономъ, развернулась южная ночь, отраженія оконъ бѣжали блѣдными квадратами по черному скату, и въ грязномъ, до ужаса жаркомъ отдѣленіи второго класса единственнымъ спутникомъ Мартына былъ пожилой французъ, бритый, бровастый, съ лоснящимися маслаками. Французъ скинулъ пиджакъ и быстрымъ переборомъ пальцевъ сверху внизъ разстегнулъ жилетъ; стянулъ манжеты, словно отвинтилъ руки, и бережно положилъ эти два крахмальныхъ цилиндра въ сѣтку. Затѣмъ, сидя на краю лавки, покачиваясь, — поѣздъ шелъ во всю, — поднявъ подбородокъ, онъ отцѣпилъ воротникъ и галстукъ, и такъ какъ галстукъ былъ готовый, пристяжной, то опять было впечатлѣніе, что человѣкъ разбирается по частямъ и сейчасъ сниметъ голову. Обнаживъ дряблую, какъ у индюка, шею, французъ облегченно ею повертѣлъ и, согнувшись, крякая, смѣнилъ ботинки на старыя ночныя туфли. Теперь въ открытой на курчавой груди рубашкѣ, онъ производилъ впечатлѣніе добраго малаго, слегка подвыпившаго, — ибо эти ночные спутники, съ блестящими блѣдными лицами и осоловѣлыми глазами, всегда кажутся захмелѣвшими отъ вагонной качки и жары. Порывшись въ корзинѣ, онъ вынулъ бутылку краснаго вина и большой апельсинъ, сперва глотнулъ изъ горлышка, чмокнулъ губами, крѣпко, со скрипомъ, вдавилъ пробку обратно, и принялся большимъ пальцемъ оголять апельсинъ, предварительно укусивъ его въ темя. И тутъ, встрѣтившись глазами съ Мартыномъ, который, положивъ на колѣно Таухницъ, только что приготовился зѣвнуть, французъ заговорилъ: «Это уже Провансъ», — сказалъ онъ съ улыбкой, шевельнувъ усатой бровью по направленію окна, въ зеркально-черномъ стеклѣ котораго чистилъ апельсинъ его тусклый двойникъ. «Да, чувствуется югъ», — отвѣтилъ Мартынъ. «Вы англичанинъ?» — освѣдомился тотъ и разорвалъ на двѣ части очищенный, въ клочьяхъ сѣдины, апельсинъ. «Правильно, — отвѣтилъ Мартынъ. — Какъ вы угадали?» Французъ, сочно жуя, повелъ плечомъ. «Не такъ ужъ мудрено», — сказалъ онъ, и, глотнувъ, указалъ волосатымъ пальцемъ на Таухницъ. Мартынъ снисходительно улыбнулся. «А я ліонецъ, — продолжалъ тотъ, — и состою въ винной торговлѣ. Мнѣ приходится много разъѣзжать, но я люблю движеніе. Видишь новыя мѣста, новыхъ людей, міръ — наконецъ. У меня жена и маленькая дочь», — добавилъ онъ, вытирая бумажкой концы растопыренныхъ пальцевъ. Затѣмъ, посмотрѣвъ на Мартына, на его единственный чемоданъ, на мятые штаны и сообразивъ, что англичанинъ-туристъ врядъ ли поѣхалъ бы вторымъ классомъ, онъ сказалъ, заранѣе кивая: «Вы путешественникъ?» Мартынъ понялъ, что это просто сокращеніе — вояжеръ вмѣсто комивояжеръ. «Да, я именно путешественникъ, — отвѣтилъ онъ, старательно придавая французской рѣчи британскую густоту, — но путешественникъ въ болѣе широкомъ смыслѣ. Я ѣду очень далеко». «Но вы въ коммерціи?» Мартынъ замоталъ головой. «Вы это, значитъ, дѣлаете для вашего удовольствія?» — «Пожалуй», — согласился Мартынъ. Французъ помолчалъ и затѣмъ спросилъ: «Вы ѣдете пока-что въ Марсель?» «Да, вѣроятно въ Марсель. У меня, видите-ли, не всѣ еще приготовленія закончены». Французъ кивнулъ, но явно былъ озадаченъ. «Приготовленія, — продолжалъ Мартынъ, — должны быть въ такихъ вещахъ очень тщательны. Я около года провелъ въ Берлинѣ, гдѣ думалъ найти нужныя мнѣ свѣдѣнія, и что же вы думаете?..» «У меня племянникъ инженеръ», — вкрадчиво вставилъ французъ. «О, нѣтъ, я не занимаюсь техническими науками, не для этого я посѣщалъ Германію. Но вотъ — я говорю: вы не можете себѣ представить, какъ было трудно выуживать справки. Дѣло въ томъ, что я предполагаю изслѣдовать одну далекую, почти недоступную область. Кое-кто туда пробирался, но какъ этихъ людей найти, какъ ихъ заставить разсказать? Что у меня есть? Только карта», — и Мартынъ указалъ на чемоданъ, гдѣ дѣйствительно находилась одноверстка, которую онъ добылъ въ Берлинѣ въ бывшемъ Генеральномъ Штабѣ. Послѣдовало молчаніе. Поѣздъ гремѣлъ и трясся. «Я всегда утверждаю, — сказалъ французъ, — что у нашихъ колоній большая будущность. У вашихъ, разумѣется, тоже, — и у васъ ихъ такъ много. Одинъ ліонецъ изъ моихъ знакомыхъ провелъ десять лѣтъ на тропикахъ и говоритъ, что охотно бы туда вернулся. Онъ мнѣ однажды разсказывалъ, какъ обезьяны, держа другъ дружку за хвосты, переходятъ по стволу черезъ рѣку, — это было дьявольски смѣшно, — за хвосты, за хвосты...» «Колоніи это особь-статья, — сказалъ Мартынъ. — Я собираюсь не въ колоніи. Мой путь будетъ пролегать черезъ дикія опасныя мѣста, и — кто знаетъ? — можетъ быть мнѣ не удастся вернуться». «Это экспедиція научная, что-ли?» — спросилъ французъ, раздавливая задними зубами зѣвокъ. «Отчасти. Но — какъ вамъ объяснить? Это не главное. Главное, главное... Нѣтъ, право, я не знаю, какъ объяснить». «Понятно, понятно, — устало сказалъ французъ. — Вы, англичане, любите пари и рекорды, — слово «рекорды» прозвучало у него соннымъ рычаніемъ. — На что міру голая скала въ облакахъ? Или — охъ, какъ хочется спать въ поѣздѣ! — айсберги, какъ ихъ зовутъ, полюсъ — наконецъ? Или болота, гдѣ дохнутъ отъ лихорадки?» «Да, вы, пожалуй, попали въ точку, но это не все, не только спортъ. Да, это далеко не все. Вѣдь есть еще, — какъ бы сказать? — любовь, нѣжность къ землѣ, тысячи чувствъ, довольно таинственныхъ». Французъ сдѣлалъ круглые глаза и вдругъ, поддавшись впередъ, легонько хлопнулъ Мартына по колѣну. «Смѣяться изволите надо мной?» — сказалъ онъ благодушно. «Ахъ, ничуть, ничуть». «Полно, — сказалъ онъ, откинувшись въ свой уголъ. — Вы еще слишкомъ молоды, чтобы бѣгать по Сахарамъ. Если разрѣшите, мы сейчасъ притушимъ свѣтъ и соснемъ».

XXXVIII.

Тьма. Французъ почти тотчасъ захрапѣлъ. «А все-таки онъ повѣрилъ, что я англичанинъ. И вотъ такъ я буду ѣхать на сѣверъ, вотъ такъ, — въ вагонѣ, который нельзя остановить, — а потомъ, потомъ...» Онъ побрелъ по лѣсной тропинкѣ, тропинка разматывалась, разматывалась, но сонъ къ нему навстрѣчу не шелъ. Мартынъ открылъ глаза. Хорошо-бы спустить оконную раму. Теплый ночной вѣтеръ хлынулъ въ лицо, и, напрягая зрѣніе, Мартынъ высунулся, но въ глаза летѣла незримая пыль, быстрая ночь ослѣпляла, онъ втянулъ голову. Въ темнотѣ отдѣленія раздался кашель. «Нѣтъ ужъ, пожалуйста, — проговорилъ недовольный голосъ. — Я не желаю спать подъ звѣздами. Закройте, закройте». «Закройте сами», — сказалъ Мартынъ и, выйдя въ освѣщенный коридоръ, пошелъ мимо отдѣленій, гдѣ угадывалась сонная мѣшанина безпомощныхъ, полураздѣтыхъ тѣлъ, сопѣніе и вздохи, по-рыбьи открытые рты, клонящаяся и вдругъ поднимающаяся голова, а прямо ей въ носъ — чужая пятка. Перебираясь изъ тамбура въ тамбуръ по скрежещущимъ желѣзнымъ площадкамъ, Мартынъ прошелъ черезъ два вагона третьяго класса. Двери нѣкоторыхъ отдѣленій были открыты, въ одномъ голубые солдаты шумно играли въ карты. Дальше, въ коридорѣ спальнаго вагона, онъ остановился у полуспущеннаго окна и такъ живо вспомнилъ вдругъ дѣтское свое путешествіе по югу Франціи, и вотъ это откидное сидѣніе у окна, и матерчатый ремень, при помощи котораго можно было управлять поѣздомъ, и дивную мелодію на трехъ языкахъ, — особенно: периколоза... Онъ подумалъ, — какая странная, странная выдалась жизнь, — ему показалось, что онъ никогда не выходилъ изъ экспресса, а просто слонялся изъ одного вагона въ другой, и въ одномъ были молодые англичане, Дарвинъ, торжественно берущійся за рукоять тормаза, въ другомъ — Алла съ мужемъ, а не то — крымскіе друзья или храпящій дядя Генрихъ, или Зилановы, Михаилъ Платоновичъ, съ газетой, Соня, тусклымъ взглядомъ уставившаяся въ окно. «А потомъ пѣшечкомъ, пѣшечкомъ», — взволнованно проговорилъ Мартынъ, — лѣсъ и вьющаяся въ немъ тропинка... какія большія деревья! А тутъ, въ этомъ спальномъ вагонѣ, тутъ ѣхало должно быть дѣтство его; дрожа, освобождало кожаную сторку, а если пройти дальше, тамъ — вагонъ-ресторанъ, и отецъ съ матерью обѣдаютъ, — на столикѣ болванка шоколада въ фіолетовой оберткѣ, а надъ раскидными дверцами мрѣетъ винтовой вентиляторъ среди цвѣтущихъ рекламъ. И вдругъ Мартынъ увидѣлъ въ окно то, что видѣлъ и въ дѣтствѣ, — огни, далеко, среди темныхъ холмовъ; вотъ кто-то ихъ пересыпалъ изъ ладони въ ладонь и положилъ въ карманъ. И пока онъ глядѣлъ, поѣздъ началъ тормазить, — и тогда Мартынъ сказалъ себѣ, что, если будетъ сейчасъ станція, онъ выйдетъ, и уже оттуда пойдетъ къ огнямъ. Такъ и случилось. Подплыла платформа, лунный дискъ часовъ, и поѣздъ остановился, выдохнувъ: «Уш-ш-ш-ш-ш...» Мартынъ опрометью бросился къ своему вагону, несразу могъ найти отдѣленіе, дважды внѣдрялся въ чужую сопящую темноту и наконецъ нашелъ, безцеремонно зажегъ свѣтъ, и французъ на лавкѣ медленно приподнялся, протирая кулаками глаза. Мартынъ сдернулъ чемоданъ, сунулъ въ карманъ книгу, — все это страшно спѣша. Онъ не замѣтилъ, что уже поѣздъ тихо поплылъ, и потому едва не упалъ, спрыгнувъ на скользящую платформу. Прошли окна, окна, окна, и вотъ — уже поѣзда нѣтъ, пустые рельсы, поблескиваніе угольной пыли между шпалъ.

Мартынъ, глубоко дыша, пошелъ по платформѣ, и носильщикъ, везущій на тачкѣ ящикъ съ надписью «Fragile», весело сказалъ, съ особой южной металлической интонаціей: «Вы проснулись во время». «Скажите, — полюбопытствовалъ Мартынъ, — что въ этомъ ящикѣ?» Тотъ взглянулъ на ящикъ, словно впервые его замѣтилъ. «Музей естественныхъ наукъ», — прочелъ онъ адресъ. «Вотъ оно что, вѣроятно коллекція», — произнесъ Мартынъ и направился туда, гдѣ стояло нѣсколько столиковъ у входа въ тускло освѣщенный буфетъ.

Воздухъ былъ бархатный, теплый; бѣлымъ свѣтомъ горѣлъ газовый фонарь, и вокругъ — металась блѣдная мошкара, и одна широкая, темная бабочка на сѣдой подкладкѣ. Стѣну украшало саженное объявленіе военнаго вѣдомства, старающееся соблазнить молодыхъ людей прелестями военной службы: на переднемъ планѣ — бравый французскій солдатъ, на заднемъ — финиковая пальма, дромадеръ, арабъ въ бурнусѣ, а съ краю — двѣ пышныхъ женщины въ чарчафахъ.

Платформа была безлюдна. Поодаль стояли клѣтки со спящими курами. По ту сторону рельсъ смутно чернѣли растрепанные кусты. Пахло въ воздухѣ углемъ, можжевельникомъ и мочей. Изъ буфета вышла смуглая старуха, и Мартынъ спросилъ себѣ аперитифъ, прекрасное названіе коего прочелъ на одной изъ рекламъ. Погодя рабочій, весь въ синемъ, сѣлъ за сосѣдній столикъ и, уронивъ голову на руку, уснулъ.

«Я хочу кое-что узнать, — сказалъ Мартынъ старухѣ. — Подъѣзжая сюда, я видѣлъ огни». «Гдѣ? Вонъ тамъ?» — переспросила она, протянувъ руку въ томъ направленіи, откуда пришелъ поѣздъ. Мартынъ кивнулъ. «Это можетъ быть только Молиньякъ, — сказала она. — Да, Молиньякъ. Маленькая деревня». Мартынъ расплатился и пошелъ къ выходу. Темная площадь, платаны, дальше — синеватые дома, узкая улица. Онъ уже шелъ по ней, когда спохватился, что забылъ посмотрѣть съ платформы на вокзальную вывѣску, и теперь не знаетъ названія города, въ который попалъ. Это пріятно взволновало его. Какъ знать, — быть можетъ, онъ уже за пограничной чертой... ночь, неизвѣстность... сейчасъ окликнутъ...

XXXIX.

Проснувшись на другое утро, Мартынъ несразу могъ возстановить вчерашнее, — а проснулся онъ оттого, что лицо щекотали мухи. Замѣчательно мягкая постель; аскетическій умывальникъ, а рядомъ туалетное орудіе скрипичной формы; жаркій голубой свѣтъ, дышущій въ свѣтлую занавѣску. Онъ давно такъ славно не высыпался, давно не былъ такъ голоденъ. Откинувъ занавѣску, онъ увидѣлъ напротивъ ослѣпительно бѣлую стѣну въ пестрыхъ афишахъ, а нѣсколько лѣвѣе полосатыя маркизы лавокъ, пѣгую собаку, которая задней лапой чесала себѣ за ухомъ, и блескъ воды, струящейся между панелью и мостовой.

...Звонокъ громко пробѣжалъ по всей двухэтажной гостиницѣ и, бойко топая, пришла яркоглазая грязная горничная. Онъ потребовалъ много хлѣба, много масла, много кофе и, когда она все это принесла, спросилъ, какъ ему добраться до Молиньяка. Она оказалась разговорчивой и любознательной. Мартынъ мелькомъ упомянулъ о томъ, что онъ нѣмецъ, — пріѣхалъ сюда по порученію музея собирать насѣкомыхъ, и при этомъ горничная задумчиво посмотрѣла на стѣну, гдѣ виднѣлись подозрительныя рыжія точки. Постепенно выяснилось, что черезъ мѣсяцъ, можетъ быть даже раньше, между городомъ и Молиньякомъ установится автобусное сообщеніе. «Значитъ, надо пѣшкомъ?» спросилъ Мартынъ. «Пятнадцать километровъ, — съ ужасомъ воскликнула горничная, — что вы! Да еще по такой жарѣ...»

Купивъ карту мѣстности въ табачной лавкѣ, надъ вывѣской которой торчала трехцвѣтная трубка, Мартынъ зашагалъ по солнечной сторонѣ улочки и сразу замѣтилъ, что его открытый воротъ и отсутствіе головного убора возбуждаютъ всеобщее вниманіе. Городокъ былъ яркій, бѣлый, рѣзко раздѣленный на свѣтъ и на тѣнь, съ многочисленными кондитерскими. Дома, налѣзая другъ на друга, отошли въ сторону, и шоссейная дорога, обсаженная огромными платанами съ тѣлеснаго цвѣта разводами на зеленыхъ стволахъ, потекла мимо виноградниковъ. Рѣдкіе встрѣчные, каменщики, дѣти, бабы въ черныхъ соломенныхъ шляпахъ, — съѣдали глазами. Мартыну внезапно явилась мысль продѣлать полезный для будущаго опытъ: онъ пошелъ, хоронясь, — перескакивая черезъ канаву и скрываясь за ежевику, если вдали показывалась повозка, запряженная осликомъ въ черныхъ шорахъ, или пыльный, расхлябанный автомобиль. Версты черезъ двѣ онъ и вовсе покинулъ дорогу и сталъ пробираться параллельно съ ней по косогору, гдѣ дубки, блестящій миртъ и каркасныя деревца заслоняли его. Солнце такъ пекло, такъ трещали цикады, такъ пряно и жарко пахло, что онъ въ конецъ разомлѣлъ и сѣлъ въ тѣнь, вытирая платкомъ холодную, липкую шею. Посмотрѣвъ на карту, онъ убѣдился въ томъ, что на пятомъ километрѣ дорога даетъ петлю, и потому, если пойти на востокъ черезъ вонъ тотъ желтый отъ дрока холмъ, можно вѣроятно попасть на ея продолженіе. Переваливъ на ту сторону, онъ дѣйствительно увидѣлъ бѣлую змѣю дороги и опять пошелъ вдоль нея, среди благоуханныхъ зарослей и все радовался своей способности опознавать мѣстность.

Вдругъ онъ услышалъ прохладный звукъ воды и подумалъ, что въ мірѣ нѣтъ лучше музыки. Въ туннелѣ листвы дрожалъ на плоскихъ камняхъ ручей. Мартынъ опустился на колѣни, утолилъ жажду, глубоко вздохнулъ. Затѣмъ онъ закурилъ: отъ сѣрной спички передался въ ротъ сладковатый вкусъ, и огонекъ спички былъ почти незримъ въ знойномъ воздухѣ. И, сидя на камнѣ и слушая журчаніе воды, Мартынъ насладился сполна чувствомъ путевой безпечности, — онъ, потерянный странникъ, былъ одинъ въ чудномъ мірѣ, совершенно къ нему равнодушномъ, — играли въ воздухѣ бабочки, юркали ящерицы по камнямъ, и блестѣли листья, какъ блестятъ они и въ русскомъ лѣсу, и въ лѣсу африканскомъ.

Было уже далеко за полдень, когда Мартынъ вошелъ въ Молиньякъ. Вотъ, значитъ, гдѣ горѣли огни, звавшіе его еще въ дѣтствѣ. Тишина, зной. Въ бѣгущей вдоль узкой панели узловатой водѣ сквозило разноцвѣтное дно, — черепки битой посуды. На булыжникахъ и на теплой панели дремали робкія, бѣлыя, страшно худыя собаки. Посреди небольшой площади стоялъ памятникъ: лицо женскаго пола, съ крыльями, поднявшее знамя.

Мартынъ прежде всего зашелъ на почтамтъ, гдѣ было прохладно, темновато, сонно. Тамъ онъ написалъ матери открытку подъ пронзительное зудѣніе мухи, одной лапкой приклеившейся къ медово-желтому листу на подоконникѣ. Съ этой открытки начался новый пакетикъ въ комодѣ у Софьи Дмитріевны, — предпослѣдній.

XL.

Хозяйкѣ единственной въ Молиньякѣ гостиницы и затѣмъ брату хозяйки, лиловому отъ вина и полнокровія фермеру, къ которому, въ виду полнаго обнищанія, ему пришлось черезъ недѣлю наняться въ батраки, Мартынъ сказалъ, что — швейцарецъ (это подтверждалъ паспортъ), и далъ понять, что давно шатается по свѣту, работая гдѣ попало. Третій разъ такимъ образомъ онъ мѣнялъ отечество, пытая довѣрчивость чужихъ людей и учась жить инкогнито. То, что онъ родомъ изъ далекой сѣверной страны, давно пріобрѣло оттѣнокъ обольстительной тайны. Вольнымъ заморскимъ гостемъ онъ разгуливалъ по басурманскимъ базарамъ, — все было очень занимательно и пестро, но гдѣ бы онъ ни бывалъ, ничто не могло въ немъ ослабить удивительное ощущеніе избранности. Такихъ словъ, такихъ понятій и образовъ, какіе создала Россія, не было въ другихъ странахъ, — и часто онъ доходилъ до косноязычія, до нервнаго смѣха, пытаясь объяснить иноземцу, что такое «оскомина» или «пошлость». Ему льстила влюбленность англичанъ въ Чехова, влюбленность нѣмцевъ въ Достоевскаго. Какъ-то въ Кембриджѣ онъ нашелъ въ номерѣ мѣстнаго журнала шестидесятыхъ годовъ стихотвореніе, хладнокровно подписанное «А. Джемсонъ»: «Я иду по дорогѣ одинъ, мой каменистый путь простирается далеко, тиха ночь и холоденъ камень, и ведется разговоръ между звѣздой и звѣздой». На него находила поволока странной задумчивости, когда, бывало, доносились изъ пропасти берлинскаго двора звуки переимчивой шарманки, невѣдающей, что ея пѣсня жалобила томныхъ пьяницъ въ русскихъ кабакахъ. Музыка... Мартыну было жаль, что какой-то стражъ не пускаетъ ему на языкъ звуковъ, живущихъ въ слухѣ. Все же, когда, повисая на вѣтвяхъ провансальскихъ черешенъ, горланили молодые итальянцы-рабочіе, Мартынъ — хрипло и бодро, и феноменально фальшиво затягивалъ что-нибудь свое, и это былъ звукъ той поры, когда на крымскихъ ночныхъ пикникахъ баритонъ Зарянскаго, потопляемый хоромъ, пѣлъ о чарочкѣ, о семиструнной подругѣ, объ иностранномъ-странномъ-странномъ офицерѣ.