Любовник поневоле: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ты понимаешь, о чем просишь меня? Я люблю свою жену и не собираюсь изменять ей. Да и уехать никуда не могу сейчас — много дел. И вообще — это абсурд!

— Не думай, что я полная дура. Я отлично понимаю, что говорю. Это может выглядеть абсурдно и нелепо, но для меня это — все. Отказать мне — значит отказать умирающему в кружке воды. Считай, что я навязываюсь, считай меня не вполне нормальной, мне все равно — я хочу этого, и ты не можешь мне отказать. Вспомни, как нам было хорошо…

Господи, как же нам было хорошо!

Мы так любили друг друга. Казалось, все вокруг расцветало от нашей любви, и все вокруг становились добрее. Мы познакомились в институте — на седьмой день после поступления. Если честно, я первая его заметила. Он был такой застенчивый, этот Павел Ростовцев, такой робкий и вежливый, что у меня сразу возникло желание его защитить. Подозреваю, что такое же желание появилось и у нескольких других наших однокурсниц, сразу положивших на него глаз: при всей своей внешней неуклюжести, в нем сразу чувствовались порода и характер. А уж обаяния хватило бы на десятерых. Не знаю, как другие; а я влюбилась в него сразу. И так же сразу решила: мой!

Люблю вспоминать, как завоевывала его. Он не то чтобы сопротивлялся, но был насторожен. Эта его привычка подходить ко всему обдуманно и взвешенно вначале раздражала меня. Потом я поняла, что он такой и таким мне нравится, и полюбила его еще и за это. В нем, конечно, напрочь отсутствовало авантюрное начало, которого с лихвой хватало мне, но он все равно был безумно привлекателен. Главное — в Павле была какая-то заоблачная надежность: на него можно было не просто положиться — можно было взвалить на него все свои проблемы и он нес их как должное, попутно решая их или отбрасывая те, которые казались ему не столь важными. И легко убеждал тебя в этом.

Я просто подошла к нему и предложила дружить. Решила взять искренностью и непосредственностью на фоне жеманства и манерности других. Мы начали сидеть рядом на лекциях, записываться в одни и те же группы на семинарах, ходить и пропускать одни и те же занятия. Гуляли в парке, иногда ходили в кино, если были деньги. Когда все это перешло в любовь? Не знаю — у меня ощущение, что я любила его всегда. И всегда, с первого же дня, была готова к самому серьезному. Мы не говорили об этом — все получилось само собой у него в комнате. И я сразу предложила жить вместе — выпросить у коменданта отдельную комнату в общаге стоило всего лишь определенной суммы. Мы стали фактически мужем и женой, не задумываясь об этом.

Сейчас я думаю, что мы были либо слишком влюблены, либо слишком бесшабашны. Нам просто было хорошо вместе, и мы не думали ни о чем другом. Родители были далеко, друзья вначале судачили, потом махнули рукой. Денежные проблемы нас особо не волновали — студенты, хотя и пытающиеся жить семьей!

Все это длилось пять лет — все пять наших студенческих лет мы прожили вместе. Проблема появилась прямо перед госэкзаменами — мне показалось, что я влипла: пятилетняя беспечность должна была-таки наказать нас. Меня это особо не обеспокоило, я даже обрадовалась: появился повод оформить отношения и жить как настоящая семья, с ребеночком. Я была уверена, что Павел тоже воспримет все именно так. Я ошиблась…

Он стал настаивать на аборте. Слышать не хотел о ребенке — не время нам иметь детей — ни крыши над головой, ни гроша за душой! И вообще…

Когда он впервые сказал об этом, я решила, что ослышалась. Расстаться? Нам? Зачем? Он должен сделать карьеру, начать свое дело, ему надо стать материально независимым и обеспеченным — эти аргументы меня не слишком убеждали. Его вечная целеустремленность теперь уже раздражала меня. Нет, он, конечно, любит меня, но… Но я уже не была для него номером первым в жизни, это место заняло его дело. Павел не говорил этого прямо, но контекст его уклончивых объяснений был именно таким. Его цель — упорной работой добиться всего, чего он достоин, чего заслуживает. Стать self made man, так сказать. А ребенок — это успеется. И вообще…

Короче, я поняла, что мешаю ему. Да и тревога оказалась ложной — судьба, видать, пощадила меня. Сдав экзамены, мы разъехались по домам, договорившись встретиться в сентябре. Никто из нас не собирался возвращаться в свои города: Москва уже прочно притянула к себе. Но вопрос, где жить и работать, оставался открытым: ранее вожделенный свободный диплом стал уже привычным. Надо было начинать жить по-взрослому. И в этой взрослой жизни, как оказалось, у Ростовцева не было места для меня.

Он позвонил мне в конце августа. Сообщил, что снял себе комнату в коммуналке. Поинтересовался моими планами. И когда между прочим спросил: «Хочешь, подыщу тебе жилье подешевле?» — я поняла: все. Кончилось мое счастье. Кончилась наша любовь.

Наша, но не моя. Но тогда хватило гордости холодно отказаться от услуг. У нас даже не было прощания, будто мы чувствовали, что это еще не конец… Даже когда он, спустя пять лет, уже крепко встав на ноги, женился, я знала: не конец. Слишком многое нас связывало в те годы, чтобы так буднично кончиться.

Господи, как все просто и холодно выглядит на бумаге. Я написала на одной страничке о том, что составляло суть и смысл моей жизни те пять лет и продолжает составлять всю дальнейшую жизнь, о том, что умрет только вместе со мной — моя любовь, как же она была прекрасна и как далека сегодня, когда его нет рядом. Сколько страстей вместилось в эту страничку, сколько чувств и переживаний, сколько счастья и радости. Могу ли я не пытаться вернуть, не попытаться повторить это? Для чего же тогда я живу?

— Дай мне хотя бы время подумать. Я не могу оставить все и уехать: у меня крупная фирма, десятки сотрудников, семья, наконец. — И тут до него дошло, что практически он согласился и теперь просит только о небольшой отсрочке. Как это получилось — он так и не понял, разве что просто не мог поступить иначе. Сомневаться в ее словах не пришло в голову — можно ли такое выдумать?

Ей стало ясно, что она добилась своего. Даже насторожилась — слишком легко и быстро. А потом осознала, что забыла, какой он: действительно, не способен отказать умирающему в кружке воды. И сама настолько вошла в роль умирающей, что даже не подумала совеститься — хотя бы в душе. Тактическая цель была достигнута, оставалось обговорить детали.

— Позвони мне через неделю. Я дам тебе окончательный ответ. Только, пожалуйста, не дави на меня. Не звони до срока. Мне надо переварить все это. Тебе есть где жить или ты уедешь к себе?

— Я позвоню через неделю. — Она с трудом сдерживала радость, хотя этого, наверное, и не требовалось. — Не волнуйся, на улице не останусь.

И ушла. Павел сидел один в кабинете. Приготовленный Галкой кофе давно остыл. В воздухе стоял неуловимый аромат чужого человека, и это было единственное, что напоминало о случившемся. Было ощущение чего-то крайне нежелательного, чужеродного, вторгшегося в отлаженную до мелочей жизнь. И оно не уходило, требовало решения, а он никак не мог сосредоточиться. Не мог понять — что же произошло, кто к нему приходил и чего просил. В голове царил сумбур, мысли мешались, и только одна рефреном стучала в возбужденном сознании: «Аленка умирает…» Надо было попытаться все осознать, понять главное: на что именно он согласился так быстро и легко?

Ответ был прост: на измену Иришке. Он согласился обмануть свою любимую жену, свою единственную любовь, которая была самым родным и близким ему человеком. То, что когда-то в юности он испытывал к Алене, не шло ни в какое сравнение с чувством к жене. Тогда ему было просто тепло и надежно — она была заботливым другом и верной любовницей, но он никогда не испытывал духовной близости с ней. Ира — совсем другое дело. Ира была такой умницей, так хорошо все понимала, что ей можно было рассказать все и получить разумный и неизменно верный совет. Ему было с ней спокойно всегда и в любой ситуации, ему никогда и в голову не приходила мысль о возможности ее обмануть, оставить, заменить другой женщиной.

Ира была директором одного из филиалов его компании, и это было подразделение, за которое он был спокоен. Остальные четыре требовали постоянного контроля и вмешательства, хотя менеджмент был поставлен так хорошо, что сбой мог иметь лишь локальное значение, не оказывая особого влияния на работу компании в целом. Ему все время советовали расширить дело, но он пока медлил: денег было вполне достаточно, честолюбие было удовлетворено. Порой, правда, охватывало смутное беспокойство: что же дальше, доживать на достигнутом, как старики? И вот на тебе, проблема. Да еще какая…

Послышались шаги. Павел очнулся: неужели она возвращается? Вошел Сергей Бортников — его компаньон и друг, который был в недельной командировке в Европе и решил, видимо, по пути из аэропорта заехать в офис.

— Привет! — Павел поднялся навстречу другу, тепло пожал руку. Серега был свой человек, они дружили и семьями. — Как съездил?

— Здорово, братан! Поездка — полный прикол, воздух объединенной Европы, знаешь ли, бодрит. И вообще — пора кончать с баксами и переходить к расчетам в евро. Дела наши идут неплохо, контракт скорее всего будет подписан, но об этом потом. Проезжал мимо, увидел свет в знакомом окошке и решил заглянуть, сказать «хай!». Но что за думу вижу на челе? — Серега любил иногда для разнообразия выражаться высоким штилем.

— Да так… — Павел запнулся. Возникла мысль рассказать все. Но стоило ли — так сразу, не разобравшись самому? Может, еще обойдется. — Ничего серьезного, устал.

— Чего сидишь тогда? Хотя знаю, любишь работать один, без коллектива. Ладно, не хочешь, не говори. А я все-таки поеду домой — извини, хочется детей обнять, да и Аннушка ждет в машине. — Бывай, до завтра!

Ростовцев снова остался один. И это было уже угнетающее одиночество, требующее принятия решения в ситуации, кажущейся ему неразрешимой.

Павел допил холодный кофе. Машинально проверил электронную почту — в ящике было пять непрочитанных сообщений. Он не стал их открывать: почему-то немедленно захотелось увидеть Иришу.

Тщательно заперев кабинет и проверив охрану, Павел уехал домой. До конца дня, разрушившего отлаженный механизм его жизни, оставалось четыре часа. Ему не хотелось принимать решения сегодня. Это был просто инстинкт самосохранения, попытка продлить еще на несколько часов свою прежнюю спокойную жизнь. По дороге он купил цветы — своей единственной.

3