Мирабо: Несвершившаяся судьба : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Хотя впоследствии автор признавал, что создал «длинный, скучный и топорно написанный текст», его произведение можно смело поставить рядом с «Исповедью» Руссо. Невозможно написать биографию Мирабо, не поразмыслив над этим сочинением, строчка за строчкой, и неизвестно, чем следует в нем более восхищаться — сдержанностью, с какой узник оценивает свою прошлую жизнь, или криками возмущения, вырванными варварским с ним обращением.

«Недостойно вас, отец, выступать моим противником на суде, ибо опуститься до уровня вашего дитяти значит подорвать отцовское достоинство; но мне вовсе не предосудительно сделать вас судьей в вашем собственном деле и предложить на рассмотрение вашего суда мои претензии к вам». После этого исполненного изящества вступления Мирабо сознается в ошибках молодости, осуждая их во фразе, которая предвещает крушение всей его будущности: «Мои ранние, весьма расточительные годы уже в некотором роде обездолили последующие и растратили часть моих сил».

Он резюмирует и разбивает выдвинутые против него обвинения, просит, чтобы отец судил по справедливости сына, которого всегда недооценивал. «Умерев для наслаждений, я живу только болью. Какое ужасное уродство существования! Я больше не могу так жить, отец, не могу… Если вы вернете мне свободу, убедитесь, что тюрьма меня образумила, ибо время, чья рука на моем челе не столь легка, как для других смертных, заставило меня очнуться от грез».

Друг людей как отец остался холоден к этой мольбе, а как литератор, он, возможно, позавидовал писательскому таланту сына. Уязвленный молчанием отца, узник обратился к нему с последним заклинанием: «Как бы то ни было, клянусь Богом, в которого вы веруете, клянусь честью, которая есть бог для всех, кто не признают другого, что конец года не застанет меня в живых в Венсенском замке».

Поскольку Мирабо-старший снова не ответил сыну, именно к этому периоду можно отнести попытку самоубийства, о которой Габриэль рассказал Софи. Однако если не считать нескольких моментов депрессии, Мирабо не отчаивался. Будучи не в силах смягчить сердце отца, он обратился к Людовику XVI: «Сир, я француз, я молод и несчастен, все эти титулы могут заинтересовать Ваше Величество… Сир, я взываю не только к доброте Вашего отеческого сердца, я представляю на суд Вашей справедливости беззаконие, о котором Ваше Величество не знает. Конечно, в юности я вел себя предосудительно, но если бы нужно было быть безупречным, чтобы сохранить свободу, то все Ваши подданные попали бы в тюрьму. Я лишь молю Вас, сир, передать мое дело на рассмотрение моим естественным судьям. Представители власти и органы правосудия имеют на это время; это их обязанность и долг. Я человек, гражданин и отец. В этих качествах я прошу о покровительстве моего короля и о праве собственности на самого себя, гарантом и защитником которого он выступает, и которого я могу лишиться только по законному суду».

В этих строчках уже чувствуется красноречивый заступник угнетенных, человек, который однажды всполошит парламент. Возможно, Людовик XVI не ознакомился с этим трогательным воззванием; он увидит Мирабо лишь двенадцать лет спустя, в то время, когда весь народ заговорит устами бывшего узника Венсенского замка…

На молчание отца и короля Мирабо ответит как мыслитель очерком о несправедливости. В одиночестве своего узилища он шлифовал лучший свой труд, написанный в замке, — «О тайных приказах и королевских тюрьмах». Это сочинение, которое выйдет без указания имени автора в 1782 году, всколыхнет общественное мнение и станет причиной Французской революции.

Редко «королевская воля» бичевалась столь энергично, а процесс над Ришелье и Людовиком XIV, которых Мирабо считал могильщиками монархии, велся с таким знанием дела. В этой книге потрясает пророческая уверенность, с какой автор с опережением на десять лет возвещает принципы, которыми станет гордиться Учредительное собрание; это настоящий государственный деятель, уверенный в своей доктрине и ясный сам себе, пишет твердой рукой в полумраке своей темницы. К XIX веку произведение устарело, поскольку иллюзии свободы сделали невозможным мысль о заключении в тюрьму по произволу. В XX веке, в эпоху регресса нравственной цивилизации и попрания человеческого достоинства, «Опыт о тайных приказах» вновь приобрел актуальность. И с новой силой зазвучало: «В государстве, где граждане не участвуют в законодательной власти путем делегирования представителей, свободно избираемых большей частью народа, мудро ограниченных в полномочиях их наказом, в частности, в отношении природы налогов и их взимания, и контролируемых своими избирателями, нет и не может быть общественных свобод».

Эти до сих пор актуальные слова позволяют простить Мирабо все досадно посредственные сочинения, явившиеся на свет во время его заточения. Не стоит распространяться о романе «Мое обращение к Богу» и еще менее — об «Эротической библии». Эти непристойности ничего не добавят к славе их автора, они лишь показывают, как сильно чувственность, обузданная заключением, влекла его к скабрезным мыслям.

Отсутствие компании и женщин было испытанием, которое Мирабо переносил труднее всего. Однако постепенно его изоляция стала не такой строгой, и длительное пребывание в Венсенском замке оказалось не лишенным красочных деталей. Не всем было дано побыть в заключении вместе с маркизом де Садом, а Мирабо довелось. Сады и Рикети состояли в дальнем родстве — их предки жили в одной провинции. Можно себе представить странные встречи двух этих исключительных людей в тесном садике, в котором им было позволено прогуливаться после обеда.

В Венсен прибыл также Дюбю де Ла Таньеретт, странный человек, который, переодевшись девушкой, вводил в заблуждение стариков; с ним был и другой авантюрист, Бодуэн де Гемаде, бывший чиновник кассационного суда, обвиняемый в краже столовых приборов во время банкета, устроенного министром юстиции Мироменилем.

Считая этого мошенника интриганом и сумасшедшим, Мирабо вместе с тем по достоинству оценил его рассказы и в соавторстве с ним составил сборник неприличных анекдотов, который впоследствии вышел под заглавием «Обобранный шпион». Это знакомство стало также причиной небольшой любовной интриги. Ослепленный краснобайством и самоуверенностью Мирабо, Гемаде попросил у него покровительства не только для самого себя, но еще и для друга, своего секретаря де Лафажа, который остался верен ему в беде. Лафаж был любовником некоей Жюли Довер, девушки нестрогих нравов, дочки почтенного хирурга-дантиста, лечившего графиню дʼАртуа и принцесс Викторию и Софи, дочерей Людовика XV.

Мирабо сказал, что ничего не сможет сделать для самого Лафажа, но пообещал свое покровительство Жюли Довер. Он посулил добыть ей место компаньонки в знатном семействе. Что нашло на Мирабо? Трудно понять. Но еще более немыслимым было то, что его фантазерство вылилось в переписку, пролившую новый свет на эту столь малопонятную личность. Как мыслитель, работавший над эссе «О тайных приказах», мог в то же время ломать комедию, о которой свидетельствуют «Письма к Жюли»?

Эти послания совершенно в стиле комедий Бомарше: Мирабо сначала писал Жюли инкогнито, представляясь могущественным вельможей, изменившим свой почерк, чтобы его не узнали. Откуда происходит его могущество? Доверительное признание: он любовник принцессы де Ламбаль, а потому обладает неограниченными возможностями.

В полном восторге (хотя Мирабо всё же сообщил ей, что «чудовищно некрасив») Жюли Довер, верно, ответила очень любезно, так как вскоре действия Мирабо приняли непредсказуемый оборот. Именуя отныне Жюли «своим любезным другом», он посылал ей признания в любви: «Если бы вы знали, какую цену я придаю счастью быть любимым, то почувствовали бы, насколько дороги мне нежные выражения вашей благосклонности ко мне».

Мысленно влюбившись в Жюли, Мирабо платонически изменил Софи с незнакомкой. Разумеется, он рассказал обо всем в письме к госпоже де Монье из соображений недавно усвоенного изощренного нравственного садизма.

Этот умозрительный роман с грядущими судебными преследованиями (увы, в жизни Мирабо всё превращается в процесс) смешался с менее возвышенными событиями.

Если верить нашему герою (а это надо делать с оговорками), его репутация обольстителя принесла ему любовь даже в темнице. Из окон самых высоких башен Венсенского замка можно было наблюдать узника, передвигающегося по кругу в садике. Несколько женщин из порядочных семей пристрастились любоваться зверем в клетке. Тогда Мирабо своим серебристым голосом спел оперные арии, некогда соблазнившие Эмили де Мариньян. Комендант, господин де Ружмон, приказал заключенному молчать под тем предлогом, что в тюрьме петь нельзя. Возмущенная жестокостью своего супруга, госпожа де Ружмон сама явилась утешить провинившегося; а поскольку это дело оказалось ей одной не под силу, взяла себе на подмогу сестру, госпожу де Рюо. Мирабо, снова вкусивший физической любви, проявил такую ненасытность, что жене и свояченице коменданта пришлось предоставить в распоряжение неутомимого любовника служанок. После чего наш султан стал плести интриги, заставляя ревновать всех этих женщин, сходивших по нему с ума.

По меньшей мере, такие печальные и смешные истории рассказывает Мирабо Софи, чтобы поддержать ее страсть к нему, а заодно помучить.

Всё это лишь последствия заключения, характерные для взрывного темперамента. Можно найти и еще одно оправдание: поведение графини де Мирабо в те годы, когда ее муж был узником короны.

На Эмили де Мирабо, несомненно, лежит ответственность за злоключения ее мужа, и ее виновность выходит далеко за рамки частной жизни: последствия неладов в семье сказались на судьбе Франции. Если бы поведение мадемуазель де Мариньян было безупречным, если бы она хоть немного любила человека, которому легко позволила себя скомпрометировать, возможно, результаты политических размышлений Мирабо были бы явлены отчизне десятью годами раньше. Поскольку он был одним из очень немногих соотечественников, которые знали, какие следует предпринять реформы, можно представить, какую бы он сделал карьеру. Меж тем несправедливость помешала свершиться его истинной судьбе, заключавшейся в том, чтобы спасти тысячелетнюю монархию, обратив ее к реальной жизни.

Чтобы почуять нарождающийся гений, нужна исключительная душа; Эмили же была лишь пошлой провинциалкой, единственной целью которой было бороться со скукой методами, доступными ее ограниченному уму. Ежедневное общение с исключительным человеком было слишком тяжелым испытанием для двадцатилетней девушки, жизнь которой состояла из приемов, празднеств, мелких сплетен. Мирабо на какое-то время позабавил ее своей неукротимостью, а потом оттолкнул самой глубиной своего ума. Первый подвернувшийся фат заставил ее изменить ему, и хуже всего то, что она извлекла выгоду из своего грехопадения, поскольку побочным его следствием было заключение Оноре Габриэля в замок Иф.

Действуя в интересах внука, Друг людей оставил тогда невестку в Биньоне, а потом отвез в Париж, подготовив для нее особняк на улице Сены. Он был решительно против развода, который позволил бы графине де Мирабо свободно распоряжаться своим состоянием. Эти темные соображения оказались правильными, поскольку вдовая госпожа де Мариньян умерла, пока Мирабо находился в форте Жу, и госпожа де Мирабо разом стала обладательницей 60 тысяч ливров, полагавшихся ей после смерти бабки. Этой наличности хватило бы на покрытие долгов, если уломать ростовщиков. К несчастью, в то же время состоялось бегство Софи де Монье и была написана записка Мирабо в пользу матери, ведущей процесс о разводе. Как мы помним, по такому случаю маркиз де Мирабо примирился с маркизом де Мариньяном, и они объединили свои усилия, чтобы Оноре Габриэля, находившегося тогда в Дижоне, перевели в Дуллен.

Когда тайный приказ был получен, а заключение Мирабо, по мнению истцов, должно было стать бессрочным, отец и тесть подписали договор, чтобы уладить судьбу супруги и ребенка: маленький Виктор де Мирабо должен был остаться в Маноске у Гассо, а Эмили была вольна отправиться к отцу в Экс, что она и сделала не колеблясь.

Эмили торжествовала: она могла выставить себя мученицей, которую надо жалеть; к тому же она могла унижать мужа, которого не смогла понять, и не отказывала себе в этом. Не удовлетворясь сей низкой местью, она дала удовлетворение инстинкту, унаследованному от всех своих предков, законных и незаконных, — жажде наслаждений.

Не будучи красавицей, Эмили была молода, свежа, довольно привлекательна. Разлучившись с мужем, она вновь обрела статус самой богатой наследницы Прованса и охотно позволяла за собой ухаживать даже тем, чьи предложения о браке в свое время отвергла.

Увеселения обрели новую столицу: граф де Вальбель прежде времени одряхлел, расплатившись тем самым за невоздержанность в наслаждениях; сборища в Турве обратились в воспоминание; эстафету принял замок Толоне, вотчина Галифе. Замок находился в одном лье от Экс-ан-Прованса, в зеленой долине у подножия скалистой горы Сен-Виктуар. Веком позже здесь обычно пристраивался с мольбертом Сезанн.

Галифе, плантаторы из Сан-Доминго, в несколько лет сколотили состояние достаточное, чтобы заправлять местной жизнью. Граф де Галифе только что потерял жену и тяжело переносил вдовство. Это был тридцатилетний мужчина, бывший мушкетер, отправленный в отставку в чине бригадного генерала графом Сен-Жерменом. Он не имел другого занятия, кроме как тратить самым приятным образом свои пятьсот тысяч ливров ренты. Поскольку он интересовался литературой и страстно любил театр, то построил зал для спектаклей, а в роскоши силился превзойти графа де Вальбеля. Новому двору не хватало только королевы. Эмили появилась в нужный момент, завладела короной и стала повелевать.

Она не была официальной любовницей господина де Галифе — просто распорядительницей празднеств. Обладая даром к пению и игре на сцене, Эмили была одновременно импресарио и примадонной театра Толоне. Успеха «комедиантки», заслуженного несомненными способностями, хватило, чтобы удовлетворить потребности этой посредственной души.

Можно бесконечно укорять брошенную супругу, ведь имя ее мужа было у всех на устах. Похоже, что Эмили строила далеко идущие планы женить на себе Галифе, добившись развода. Они были нарушены одним обстоятельством: летом 1778 года заболел маленький Виктор де Мирабо. Получив извещение от Бальи, Эмили отправилась к сыну в Маноск; местный врач заверил ее, что большой опасности нет, и она тут же вернулась обратно.