Мирабо: Несвершившаяся судьба : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Обожаемый человек, к которому обращала свои стенания заточенная любовница, был в то время заперт в карцере в «десять квадратных футов» — мрачной келье одной из четырех угловых башен донжона Венсенского замка, окруженного мощной стеной и непреодолимыми рвами. Узники содержались там в полной изоляции: никакого общения между собой, никаких контактов с внешним миром, никаких прогулок вне камеры, никаких книг, кроме тех, что предоставлял комендант; никакой возможности свободно писать: листы бумаги пересчитывались и должны были предъявляться после использования. Условия жизни были ужасны; двадцать три первых дня Мирабо не мог ни побриться, ни переменить белье; вскоре его куртка и штаны совершенно истрепались; он страдал от голода; из-за вынужденной неподвижности у него часто шла носом кровь; почки закупорились, он страдал от почечных колик; зрение испортилось от постоянного полумрака. Он не питал никакой надежды смягчить своего тюремщика, господина де Ружмона, у которого было только одно желание — урвать себе как можно больше из 20 тысяч ливров, отпускаемых ежегодно на пропитание его подопечных.

Пока несчастный корчился в муках в могильной яме, вырытой для него отцом, Друг людей, вполне довольный, вел светскую жизнь; он давал приемы в честь нового посла Соединенных Штатов Бенджамина Франклина, дружбы с которым искал весь Париж. Однако против суровости отца, этакого античного варвара, раздавались робкие протесты. Заключение Луизы де Кабри вызвало слезы у чувствительных натур. Невозмутимый маркиз де Мирабо написал своему брату Бальи: «Я знаю, что меня считают современным Нероном, но что мне за дело? Если бы я был тонкокожим, то уже давно бы умер. Публика мне не судья».

Эту немыслимую ситуацию как нельзя лучше передает диалог, проникнутый черным юмором, — он пересказан самим Другом людей. Маркиз встретил приятеля, которого не видел двадцать лет.

— Закончен ли ваш процесс с госпожой маркизой? — любезно спросил гость.

— Я его выиграл, — гордо отвечал маркиз де Мирабо.

— Где же она?

— В заточении.

— А ваш сын?

— В заточении.

— А ваша дочь из Прованса?

— В заточении.

— Что же, вы взяли на себя заполнение острогов?

— Да, сударь, и если бы вы были моим сыном, то уже давно оказались бы там же…

Отгороженный от мира, Мирабо, однако, не впал в отчаяние и довольно быстро нашел способ возобновить связи с миром. Как всегда, ему повезло: над Ружмоном было начальство — лейтенант полиции Ленуар и управляющий Буше; оба не только имели чуткое сердце, но и были «оппозиционерами».

Ленуар терпеть не мог физиократов; он встревоженно следил за мерами Тюрго по установлению свободного обращения зерна и предупредил, что они вызовут беспорядки. Ему не поверили, так как министры не выносят критики.

Как и предвидел Ленуар, начались мятежи, оставшиеся в истории под названием «мучных бунтов». Обязанный их подавлять, Ленуар, который признавал правоту народа, действовал спустя рукава. Ответственность за беспорядки, вызванные некомпетентностью правительства, были возложены на него. Лейтенант был временно отстранен от должности. Эти меры были приняты по требованию экономистов и по личной просьбе Друга людей. Таким образом, Ленуар питал к маркизу де Мирабо неугасимую ненависть и искал случая отомстить — способ представился. Кажется, Мирабо знал об этом обстоятельстве, так как быстро им воспользовался. Возможно, его просветил на этот счет Буше, принадлежавший к той же масонской ложе, что и Мирабо: ему удалось достаточно быстро установить контакт со своим «братом».

Ленуар принимал жалобы всех узников без исключения; Мирабо он выслушивал благосклонно, поэтому послания Оноре Габриэля полились одно за другим. Ленуар читал их внимательно и с интересом. Эти письма были весьма умело составленными защитными речами: Мирабо представлял в них дело со своей точки зрения и, в общем, так, как оно видится нам на расстоянии. Даже поддавшись на его доводы, Ленуар придерживался твердого принципа: «Я храню в деле письма, которые не считаю нужным передавать». На освобождение не стоило и надеяться, однако можно было ожидать сносных условий существования.

Первый ответ на письма Мирабо — смягчение его участи: питание улучшилось, была позволена одночасовая ежедневная прогулка. Узнику доставили пожитки, оставленные в Голландии: одежду, туалетные принадлежности и книги; вскоре ему стали предоставлять любую литературу, о какой он просил. В интеллектуальном плане он был спасен: отныне он более четырнадцати часов в день читал или писал, что давало ему силы переносить заключение.

Через посредство Буше Ленуар даже позволил Мирабо переписываться с Софи. «Вы поверили мне, а не моим врагам», — с волнением написал узник своему брату-масону.

Буше, бывший послушник капуцинов, заразился новыми идеями; он давал Мирабо советы по поводу переписки, рекомендуя крайнюю осторожность в высказываниях. «Ваша медлительная мудрость лучше моей бурной поспешности», — признавал заключенный.

Высокая должность не позволяла Буше лично передавать письма; он выбрал посредника. Тайным почтальоном стал не кто иной, как полицейский Брюгьер, который гнался за Мирабо после побега из Дижона и арестовал его в следующем году в Амстердаме, — он мог легко проникнуть в тюрьму. Брюгьер служил Мирабо с такой преданностью, что тот прозвал его Пиладом. Через его руки проходила вся переписка Габриэля и Софи. Частично они получили на нее разрешение. Учитывая то, что официально разрешенные письма перлюстрировались, Мирабо сопровождал свои эпистолы тайными письмами, либо зашифрованными, либо написанными симпатическими чернилами. Именно в тайной части переписки находятся неприличные фразы, к содержанию которых потомки и сводили весь этот роман.

Хотя на самом деле письма Мирабо к Софи мало кто читал, они известны всем и по самой банальной причине — их несправедливо уподобляют низкопробной эротической писанине. Кроме того, читать их целиком скучно. Но они стоят того, чтобы их прочесть. Надо только возвыситься над их содержанием, ощутить весь трагизм романа, а они позволяют это сделать. Эта история любви — одна из самых драматичных в истории человечества: сколько бы ни осуждали ее героев, нельзя забывать ни о их еще юном возрасте, ни о глубине их отчаяния; это придает трогательности самым простым словам.

После долгого молчания первый регулярный обмен письмами начался в декабре 1777 года. Софи только что покинула дом на улице Шаронн: в преддверии родов ее перевезли в крепость Нувель-Франс. 7 января 1778 года она произвела на свет девочку.

Мирабо встретил это событие с ошеломляющей беззаботностью. Он сожалел о том, что у него не сын — похоже, отец ни на минуту не задумался о юридических проблемах, связанных с рождением ребенка, который стал плодом двойной супружеской измены. Девочку записали под именем «Софи-Габриэль, дочери Мари-Терезы-Софи-Ришар де Рюффе, супруги мессира Клода Франсуа, маркиза де Монье». Новорожденную отняли у матери (несказанная жестокость!) и отдали кормилице в деревню по соседству с Монморанси с мрачным и вещим названием Дей — «траур».

Пять месяцев спустя, 18 июня 1778 года, Софи де Монье перевели из крепости в монастырь Святой Клары в Жьене. Несмотря на увеличившееся расстояние, переписка продолжалась, хотя письма приходили не так регулярно. Она растянулась более чем на четыре года. «Всё в моем положении без конца возрождало те же потребности и те же мысли», — пишет Мирабо; это лучший отзыв о данном произведении, которое полезно пролистать, если хочешь узнать о подробностях заточения и проследить за развитием формирующегося ума. Многие страницы, порой скопированные с «Новой Элоизы», похожи на упражнения в стиле. Часто цитируют отрывок, написанный в годовщину 13 декабря (1775 года), когда Софи отдалась Габриэлю в первый раз: «Твоя голова прижата к моему плечу, твоя прекрасная шея, твоя алебастровая грудь преданы моим жгучим желаниям; моя рука, моя счастливая рука дерзко скользит вниз. Я снимаю грозные преграды, к которым ты никогда не подпускала меня; твои прекрасные глаза закрываются, ты трепещешь, вздрагиваешь… Софи, посмею ли я? О мой друг, ты хочешь моего счастья. Ты ничего не отвечаешь… Прячешь лицо у меня на груди… Страсть опьяняет тебя, а целомудрие мучит… Желание пожирает меня, я умираю… И воскресаю… Беру тебя на руки… тщетные усилия… пол уходит у меня из-под ног… Я упиваюсь твоими прелестями и не могу ими насладиться…»

Этот текст довольно смешон, если читать его с ясной головой; и отнюдь не отрывки, подобные процитированному выше, прославили Мирабо в веках. Но когда он пишет просто, ему удается нас растрогать: «И все же, просыпаясь утром, я ищу тебя, мне кажется, что мне недостает половины меня самого, — и это правда. Раз двадцать за ночь я спрашиваю себя, где ты. Суди же по этому, насколько сильна иллюзия, и как жестоко, что она разбита; ложась спать, я всегда оставляю тебе местечко. Я прижимаюсь к стене и предоставляю тебе добрую половину своей узкой постели».

Порой он поднимается до настоящей патетики: «У меня нет ни друзей, ни родных. О, мой друг, я всем обязан только тебе. То я слышу в тишине голос, который говорит со мной, зовет, кричит: „Она потеряна для тебя, вот твое последнее пристанище, ты больше никогда ее не увидишь“, и я готов бить сам себя. То любовь прелестной, но лживой иллюзией развлекает, умиляет, утешает меня, убеждает меня надеяться». Этот отрывок, предвещающий романтическую литературу, смешивается с рассказом о попытке самоубийства ярью-медянкой — настоем, полученным из медных монет, вымоченных в уксусе. Эта часть истории несколько комедийного плана. Из таких контрастов и состоят «Письма к Софи». Они озадачивают. Они — нечто немыслимое доселе в эпистолярном жанре.

Мещанские черты Мирабо странным образом проявляются в советах а-ля Руссо по уходу за беременными женщинами и новорожденными, по содержанию дома. В этом же — свидетельство исканий любознательного ума. Автор писем вываливает на корреспондентку ворох познаний, почерпнутых из книг, скрепляя эти отрывочные сведения собственной трактовкой. Он старается продолжить довольно приблизительное образование Софи, переписывает для нее отрывки из своих работ, из переводов Тибула, Боккаччо, Тацита; в ее честь он сочиняет «диалоги», трагедии, буржуазную драму, повествующую о их любви; наконец, в поучение своей любовнице пишет «Трактат о прививках» и «Краткое изложение грамматики» с очаровательным посвящением.

Всё это лишь игра в неравных условиях; подлинный урок из заключения Мирабо в Венсенском замке содержится не в письмах к Софи, но в других, незаслуженно позабытых сочинениях, которые являются важными вехами на пути великого ума к полной зрелости.

Страдания сделались объектом рефлексии. «Несчастные всегда виноваты: виноваты в том, что несчастны, в том, что говорят об этом, в том, что нуждаются в других и не могут им служить, — писал Мирабо Софи. — Ты знаешь, какая у меня деятельная голова; я пишу или читаю по четырнадцать-пятнадцать часов в день; я умру или выживу». Человека религиозного такой комплекс вины возвысил бы духовно; а нашего прожигателя жизни привел, по меньшей мере, к глубоким мыслям. Суд совести — не чисто христианское понятие; к нему с успехом обращались стоики. Это способ разобраться в себе. Мирабо прибегнул к этому суду и, проанализировав свои поступки, изложил их в одной из первых работ, уже близких к совершенству. Следуя своему темпераменту, он придал ей форму защитной речи, адресовал Другу людей и назвал «Защитительной запиской».