— Да.
— И сюда же вы сами поставили восковую фигуру, которую старая Ирма поместила в вашей комнате через шесть месяцев после смерти Жильбера?
— Нет, — холодно поправила Лаура. — Вы показываете на стену справа. Я же поместила ее слева.
Малез прикусил губу. Девушка не только разгадала ловушку. В ней явственно чувствовалось, как крепнет ее нетерпение скорее от него отделаться.
— Никто не заглядывал сюда после старика Жакоба?
— Нет. К тому же прошла целая вечность с того дня, когда Ирэн и я решили избавиться от захламлявшего чердак старья. И с тех пор мы больше сюда не заглядывали.
— И… что побудило вас так вдруг избавиться от всего этого старья?
Лаура широко раскрыла свои черные, как уголь, глаза. Пожалуй, впервые от нее то ли ускользнул смысл вопроса, то ли ее ошарашила его прямота, и она растерялась.
— Да… ничего! Почему избавляются от каких-то вещей? Чтобы освободить место. Чтобы… подзаработать. Скажите мне сами, почему?
«И скажу, — хотелось ответить Малезу. — Чтобы избавиться от компрометирующего или мучительного напоминания!»
Но он не произнес ни слова: ему все еще следовало хитрить, действовать в бархатных перчатках.
Лаура тем временем продолжала говорить, давая все новые объяснения, которых у нее не спрашивали:
— Сюда уже нельзя было войти, не ударившись о какую-нибудь мебель. Старая Ирма жаловалась, что здесь из-за тесноты невозможно делать уборку…
— Понимаю, — сказал Малез. — А… убиралась она с тех пор?
— Не знаю. Может, спросить у нее?
Тон был резок, ироничен.
Малез попытался обойти площадку, расчищенную посреди наваленной мебели. Время от времени он, как бы помимо воли, протягивал руку и прикасался пальцем к какому-нибудь предмету, потом, нахмурив брови, всматривался в его кончик и дул.
— Вы хотите убедиться, есть ли пыль? Так вы ее еще наглотаетесь!
И с ноткой презрения в голосе, вызывающе, Лаура добавила:
— Борт вашего плаща весь в пыли!
— Ничего, — отозвался комиссар.
С качающейся этажерки он взял растрепанный томик с рисунком на обложке и с легкой улыбкой перелистал его:
— Полное собрание сочинений Густава Эмара, не так ли?
Его улыбка стала шире:
— Мне очень нравился Густав Эмар…
Он сказал это с такой естественностью, с таким добродушием, что Лаура на мгновение сложила оружие.
— И нам тоже. Долгие годы это было нашим сильным увлечением. Мой брат Эмиль забыл собственное имя: он отзывался только на кличку «Рысий глаз». На этом чердаке раздавались наши воинственные выкрики и мольбы о пощаде наших побежденных врагов. Мы уничтожили потрясающее число Бледнолицых. А нас, девочек, слишком уж часто, на наш взгляд, привязывали к столбу пыток…
Она говорила живо, поглядывая на круглый столб, который поддерживал крышу. Малез представил ее маленькой девочкой в люстриновом фартучке, с длинными косичками за спиной, в черных чулках на худеньких ножках и за нынешней желчной и опечаленной Лаурой разглядел Лауру настоящую.
— Ваш двоюродный брат и будущий жених тоже участвовал в ваших играх?
Она ответила не сразу: