– Я сказал же, не крал, – тут У Лун помрачнел. – Я одной лишь работою сыт. Вот хозяин красильни работнику в месяц все восемь монет выдает. Вы мне пять. Да за пять и собака работать откажется. Мне бы, по-честному, стоило красть.
Хозяин, черпнув ковшом воду из бочки, наполнил нетвердой рукою горшок, запихнул туда щетку и с легкой смешинкой на тощем лице взялся драить его изнутри:
– Ты не только работою сыт. Я давно это выяснил. Подслеповат пусть немного, но слышу-то я о-го-го: легкий шорох в лабазе средь ночи учую.
– Так что ж не поднялись с постели? Узнали б доподлинно: есть в доме вор или нет.
– Ци Юнь тоже порой что-то слышит. Так я ей сказал, это дух: мать покойница хочет проведать своих дочерей. И Ци Юнь мне поверила. Ты же У Лун? Сам-то веруешь в призраков?
– Призраков я никогда не боялся, – уставившись на сучковатое древо, что высилось возле стены, У Лун нервно облизывал сохлые губы. – Всё выдумки это.
– И я в них не верю, – хозяин навел на У Лун’а сверкающий взгляд. – Только призрак какой-то к Чжи Юнь привязался. Быть может, она одержима?
– А может, она привязалась к нему? – уперев руки в боки, У Лун отдалился на пару шагов. – Вы, чай, знаете, что ваша дочь за особа.
Дунув в горшок и поставив его у стены, старик стал понемногу сближаться с У Лун’ом. В хозяйских глазах, испещренных прожилками крови, читалась и ненависть, и безысходность. Вытянув всю в синих венах, костлявую руку, он ухватил за полу ожидавшего рукоприкладства У Лун’а, но лишь для того, чтоб бессильно одернуть её.
– У Лун, хочешь Чжи Юнь тебе в жены отдам? – прошептал, чуть не плача, хозяин. – Отдам тебе старшую дочку...
Не веря ушам, У Лун тупо таращился на постаревший до времени лик. Реальность зашла за пределы его ожиданий. К таким поворотам судьбы У Лун не был готов.
– Дочь отдам, но ни зернышка риса в лабазе, – хозяин оттер рукавом источавшие слезы глаза. – Не видать тебе, сельский мужлан, родового добра семьи Фэн. Ты, я знаю, за этим сюда и приплелся.
У Лун задрал голову. Небо уже было пепельно-синим. Слои кучевых облаков заслоняли всходившее солнце, чей свет, прорываясь сквозь их плотный строй, испещрял небосклон темно-красными струпьями ссадин. На северо-западе, как заплутавшая птица, металась белесая точка воздушного змея.
– Как будет угодно, – ответил У Лун голоском, показавшимся странным ему саму: от избытка приложенных сил в горло впились иголки.
– Если уже пожалели, – на обращенном к владельцу лабаза лице возлежала печать безразличия, – так и скажите, что шутка. Не стану сердиться.
– Жалею, что как народилась, в дерьме её не утопил.
Хозяин зайдясь в сильном кашле, направился в спальню, стуча кулаком по груди, но, ступив на ступени, опять повернулся к У Лун’у:
– Свезло, голодранец. Немало урвал задарма.
Едва за согбенной спиной старика опустилась дверная, в синюшных цветах занавеска, У Лун’а пробрал леденящий озноб. Он почувствовал, утро несет в себе некие чары: и дух и всё тело его погружались в страну неестественных грез. В этом странном падении сердце У Лун’а, его как всегда налитая елда издавали истошные, невыносимые слуху стенанья. Таинственным образом вяли и вновь распускались цветы на колеблемой ветром дверной занавеске. Но это не сон. У Лун перебрал в голове все подробности зимнего утра. Лабаз и его обитатели, вам суждено изменить мою жизнь? Но почему, вопреки ожиданиям, именно вам выпал жребий её изменить?
Две ночи подряд были отперты ставни в покоях Чжи Юнь, но У Лун и не думал являться. Утратив последние крохи терпенья, Чжи Юнь поутру затолкала У Лун’а на кухню, захлопнула дверь, заперла на щеколду и тут же влепила ему оплеуху:
– Ну, мразь: поимел задарма и носище задрал? Над мамулей решил посмеяться?!
Прикрывшись руками, притиснутый к чану У Лун кривил губы в настолько глумливой усмешке – гримаса У Лун’у нисколько не свойственная – что Чжи Юнь в замешательстве переводила глаза с его злого лица на свою же ладонь.
– Ты женою мне станешь, дешевка, – У Лун безучастно постукивал пальцем по чану, рождая в нем гулкое эхо. – Зачем мне в постель торопиться? И так скоро будешь моя с потрохами. Уж я потерплю.
Сплюнув на пол, Чжи Юнь рассмеялась:
– Ты бредишь? Что, бабу три дня не валял и уже головой повредился?
– Не веришь, папашу с сестрой поспрошай: эт’ они нас сосватали, – крепко сжав плечи Чжи Юнь, он нагнул ее к чану с соленьями, сунув лицом почти в самый рассол. – Там твое отражение, драная тапка. До дырок протертая. Не за меня, за кого еще...
Взвизгнув, Чжи Юнь неожиданно выскользнула из железного обруча стиснутых рук и, подняв, как от холода, плечи, со страхом взглянула У Лун’у в глаза.
– Теперь верю, – мгновенье спустя процедила она. – Верю в то, что они на такое способны. А ты?
Усмехнувшись, Чжи Юнь взялась ногтем скрести бороденку У Лун’а:
– Ты взять меня хочешь? – в ее помутневших зрачках разгоралось былое сиянье.