Екатерина Медичи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Герцог тоже поднялся рано. Утро было темное, шел сильный дождь. Он оделся и пошел слушать мессу, но обнаружил дверь часовни запертой. Тогда он опустился на колени снаружи, у дверей и помолился, прежде чем идти на совет. Тут к нему приблизился дворянин из Оверни по имени Луи де Фонтанж, заклиная его не ходить на заседание, ибо там его убьют. Герцог терпеливо отвечал: «Но, друг мой, я уже давно излечился от подобных страхов». Он получил не менее девяти предупреждений; в этих условиях поведение Гиза можно расценивать как самоубийственную гордыню. Он улыбнулся и пошел навстречу судьбе.

Большинство из членов совета уже были на местах, когда прибыл Гиз, его брат сидел рядом с архиепископом Лионским, все ждали лишь Рюзе де Болье со списком вопросов для обсуждения. Герцог, который не успел позавтракать, послал своего слугу, Перикара, за провизией. Чуть позже прибыл капитан королевской стражи Ларшан с несколькими подчиненными, якобы для обсуждения вопроса о жалованье. Герцог признал их требования справедливыми и, озябнув, подошел к камину погреться. Перикар еще не возвращался с едой; у герцога вдруг пошла носом кровь, он попросил платок. Наконец, в восемь часов, после долгого ожидания, Гизу доставили фруктов из королевской кладовой, а секретарь де Болье прибыл с повесткой дня.

Согласно свидетельству дворцового медика Мирона, король все слышал, стоя под стеной кабинета. Он как будто боялся, что шестнадцать убийц, которых он предупредил, что Гиз «высок и силен», не смогут справиться с одним герцогом. При короле находились двое капелланов, молившихся за короля, прося Всевышнего простить его за страшное преступление. По условленному сигналу государственный секретарь Револь должен был привести Гиза, но король бросил взгляд на Револя и проговорил: «Ради Бога, приятель, вы так бледны! Разотрите себе щеки! Разотрите щеки, а не то все испортите, вызвав подозрения!» Револь, видимо, как-то добился естественного цвета щек, удовлетворившего короля, вошел в зал и попросил Гиза пройти в Старый кабинет; герцог вскочил так стремительно, что даже опрокинул стул. Бросив на стол несколько слив, он воскликнул: «Угощайтесь, господа!» Он прошел к дверям, обернулся и, словно по наитию, сказал: «Прощайте, господа» — небрежно, не предчувствуя никакой беды. Вдоль стены приемной выстроились восемь человек из отряда «Сорока пяти», они приветствовали герцога, чтобы не возбудить в нем подозрений, приподнимая правой рукой свои бархатные шляпы; в левой они сжимали кинжалы, спрятанные в складках плащей. Гиз прошел в коридор, ведущий к Старому кабинету, и восемь убийц проследовали за ним, закрывая путь к отступлению.

Когда Гиз приподнял портьеру, он увидел, что в кабинете, сразу за порогом, стоят убийцы. Поняв, что попал в ловушку, он попытался повернуть обратно, но ему преградили путь те, кто только что снимали шляпы. Затем «сорок пять» обрушились на него, вонзая в тело кинжалы. Он кричал: «Эй! Друзья мои!» Плащ мешал ему вытащить шпагу, он все же сумел сильно ударить двоих по лицу и свалить еще четверых на пол. Но, как бы яростно он ни защищался, спасти свою жизнь ему не удалось, и он пал после героической борьбы у изножья королевского ложа. Испуская дух, он произнес: «Господа! Господа!» — и, вверяя себя Всевышнему: «Грешен, Господи! Пощади!» Генрих стоял, глядя на поверженного врага и даже, как говорили, усмехнулся: «Взгляните-ка на этого короля Парижа. Не так уж он и велик!»

Затем его величество вошел в зал заседаний вместе с гвардейцами и объявил, что Гиз мертв, и они должны повиноваться ему как своему законному королю. Гвардейцы уже заперли выход из зала. Кардинал де Гиз был арестован вместе с теми, кто входил в клику Гизов. В других помещениях замка были взяты под арест еще восемь родичей Гизов, не считая других руководителей Лиги.

Потом Генрих направился в апартаменты матери, находившиеся этажом ниже тех, где был убит герцог. При Екатерине находился ее итальянский доктор, Кавриани, по совместительству — шпион великого герцога Тосканского. Он впоследствии докладывал, что король решительным шагом вошел в комнату и, расспросив лекаря о состоянии Екатерины, обратился к ней: «Доброе утро, мадам, вы уж извините меня, пожалуйста, но герцог де Гиз мертв, и мы не будем более говорить о нем. Мне пришлось его убить, дабы предотвратить покушение на меня». И начал с воодушевлением перечислять обиды и оскорбления, нанесенные ему герцогом; казалось, он опьянел от подстроенного им убийства, произошедшего прямо на его глазах. Потом король объявил: он собирается пойти к мессе, поблагодарить Господа за то, что Он не допустил исполнения злодейских замыслов герцога. «Я хочу быть королем, а не пленником или рабом».

О реакции Екатерины сообщалось разное. Кавриани утверждает, что она была чересчур больна, чтобы говорить, но вполне понимала, что происходит. Моризини утверждал, будто королева-мать с трудом произнесла: «Сейчас он не стал королем, но потерял королевство». Но это маловероятно: едва ли она стала бы спорить с сыном, когда кровь уже пролилась. Дело было сделано, и если она вообще что-то сказала, это могла быть только выраженная невнятно надежда, что Генрих поступил правильно.

Утром в канун Рождества кардинал де Гиз был убит в тюремной камере. Тела двоих принцев-католиков изрубили на куски и сожгли на костре в Блуа. Король не желал, чтобы у мятежников была могила, куда могли бы приходить их сторонники и поклоняться памяти погибших мучеников. На Рождество Екатерина, глубоко удрученная, впавшая в отчаяние из-за безумия сына, обратилась к монаху из ордена капуцинов, заклиная его молиться за Генриха: «О, несчастный, что он натворил!.. Молитесь за него, он нуждается в ваших молитвах. Его ждет крушение, боюсь, он потеряет и тело свое, и душу, и королевство». Гизы представляли собой величайшую угрозу дому ее мужа с момента его смерти, но, когда они, наконец, встретили свою судьбу, острая проницательность Екатерины подсказала ей: этим поступком дикаря ее сын подписал приговор также и своей династии.

ГЛАВА 17.

ТАК ПОГИБЛА ДИНАСТИЯ ВАЛУА

В канун Нового Года Екатерина совершила героическое усилие — она оделась и отправилась в часовню к мессе, а также навестила старого друга, кардинала де Бурбона, сидевшего под домашним арестом в своих апартаментах. Она заверила кардинала, что король не собирается причинять ему вреда, и опасность, мол, ему не грозит. Бурбон жестко отвечал изможденной старой женщине, стоявшей перед ним: «Это вы пригласили нас сюда, смотрите, до чего это нас довело!» Екатерина при этих гневных словах заплакала и вышла, не проронив более ни слова. Затем она упрямо решила, невзирая на запреты Кавриани, прогуляться, хотя было очень холодно. И ее лихорадка вернулась.

К утру 5 января 1589 года королева-мать едва могла дышать. Великое множество раз Екатерине удавалось, использовав могучие силы своего организма, преодолевать хвори и недуги, но только не сейчас. Ее кончина была неминуема, «к великому потрясению всех нас», как писал один наблюдатель. Она пожелала составить завещание. К этому моменту ее голос звучал еле слышно, и Генриху пришлось диктовать произносимую шепотом последнюю волю матери. Ни слова не было упомянуто о Марго, хотя она оставалась последней выжившей из десяти детей, которых Екатерина родила любимому мужу Генриху и Франции. Причастившись, Екатерина Медичи, жена одного короля Франции и мать трех других, умерла в половине второго, в канун Богоявления — в день, который французы прозвали «Днем поклонения волхвов»[62]. Ей было шестьдесят девять лет.

Много лет назад предсказатель предупредил королеву: пусть избегает «Сен-Жермена», в нем таится для нее смертельная угроза. Суеверие Екатерины могло бы вызвать у нас насмешку; она выстроила свой «Отель Королевы» подальше от прихода Сен-Жермен-л'Оксеруа, она редко наведывалась в свой замок Сен-Жермен-ан-Лэ, но, по стечению обстоятельств, последнее причастие она получила не от своего личного священника, а от исповедника своего сына. Звали его Жюльен де Сен-Жермен.

По обычаю королей Генрих велел сделать вскрытие, показавшее, что непосредственной причиной смерти стал плеврит (в современной терминологии). Тело забальзамировали, хотя сразу не нашлось всех необходимых трав и составов, чтобы сделать это тщательно. Затем тело Екатерины, облаченное в одеяние французской королевы Анны Бретонской, поместили в деревянный гроб, обитый свинцом с традиционным изображением покойной на крышке.

Поскольку убийство Гизов вызвало серьезные волнения и многие подозревали, что Екатерина была его соучастницей, парижские лигеры грозились украсть тело королевы-матери из гроба и, протащив по улицам, сбросить в Сену, если его привезут в Париж. Поэтому решили, по крайней мере, пока, не хоронить ее в Сен-Дени рядом с мужем и сыновьями в прекрасной капелле Валуа, построенной по ее же распоряжению, но оставить в Блуа до наступления более благоприятной политической ситуации.

На похоронах, происходивших 4 февраля в церкви Спасителя в Блуа, архиепископ Буржский отдал дань покойной королеве. Он вспоминал о том, как она прибыла во Францию будучи прелестной невестой с богатым приданым, о десяти детях, которых она подарила Генриху II, отметил личную отвагу вдовы короля во время войн. Будь то в Руане или в Гавре, она лично инспектировала и ободряла свои армии, бесстрашно расхаживала среди войск врага. В своей речи он просил прихожан «помнить, что они потеряли добродетельнейшую из королев, благороднейшую из представителей своего народа и семьи, благоразумнейшую в управлении, приятнейшую в беседах, добрейшую и учтивейшую для всех, кто в ней нуждался, преданную и милосердную мать, жену, всегда послушную мужу, но, самое главное, преданнейшую Господу и самую милостивую к бедным из всех королев, когда-либо правивших Францией!»

Хронист Пьер л'Эстуаль описал Екатерину с несколько меньшим почтением: «Ей был семьдесят один год [на самом деле — на два года меньше], и для такой толстой женщины она неплохо сохранилась. Ела она от души, усердно угощалась и не боялась работы, хотя ей досталось больше трудов, чем любой другой королеве, за тридцать лет со дня смерти ее супруга… О ней глубоко скорбели слуги и друзья, но только не ее сын, король… Близкие считали, что убийство Гизов ускорило и ее конец. И это было вызвано не ее дружбой с жертвами (которых она любила на флорентийский манер, то есть извлекала из них пользу), но тем, что она понимала: это послужит во благо короля Наваррского… Увидеть его на троне она боялась пуще всего на свете».

Эстуаль добавляет: поскольку парижане были убеждены, что она приложила руку к убийству герцога де Гиза, ее тело не стали доставлять в столицу, «где его вид не понравился бы горожанам. Но и в Блуа, где ее всегда почитали, где ей поклонялись, как Юноне, с погребением не торопились, а потом обошлись с ней, как с дохлой козой».

Последнее замечание, вероятно, указывает на тот факт, что плохо набальзамированный труп королевы-матери начал ужасно смердеть, и тогда король решил предать его земле на кладбище близ церкви Спасителя, под покровом ночи. И так останкам Екатерины суждено было пролежать в безвестной могиле еще двадцать один год, пока внебрачная дочь Генриха II, добрая Анна Французская, не перевезет тело в ротонду Валуа в Сен-Дени.

Ультракатолики, хотя и потрясенные гибелью своего вождя Гиза и его брата-кардинала, наращивали противодействие королю, который к лету 1589 года заключил союз с Генрихом Наваррским. Вдовая герцогиня де Гиз с младенцем-сыном стали идолами парижан, ее даже называли Святая Вдова. Но со смертью герцога движение католиков-экстремистов раскололось и стало хаотичным. Брат Гиза, герцог де Майенн, не обладавший ни харизмой брата, ни его умом или военными талантами, тем не менее, грезил о троне. Он и его сестра, герцогиня де Монпансье, даже захватили принадлежавший Екатерине «Отель Королевы», где жили покоролевски. Франция, стоящая на грани полного развала, стала чрезвычайно уязвимой для внешних врагов, что не укрылось от внимания Филиппа II и других соседей.

Летом 1589 года король и Генрих Наваррский стояли в Сен-Клу, к юго-западу от Парижа, откуда надеялись вновь захватить столицу. В день 31 июля главный королевский поверенный Жак де Ла Гюсль заметил идущего по дороге к Сен-Клу монаха-доминиканца и остановил его. Когда монаха спросили, что за дело у него близ штаб-квартиры короля, он ответил: «Мое имя — Жак Клеман, я иду из Парижа и несу важное известие его величеству». Он предъявил достоверно выглядевшее рекомендательное письмо, поэтому его допустили в Сен-Клу, где он стал ждать аудиенции. На самом деле этот доминиканец был отшельником, подверженным бредовым состояниям; ему почудился звучавший в голове голос, предписывавший ему, по воле Всемогущего, убить короля.

Генрих, всегда охотно принимавший божьих людей, а особенно такого, который принес известия от преданных ему сторонников в Париже, согласился повидаться с ним в восемь утра на следующий день. В тот вечер Клеман ужинал с де Ла Гюслем и его товарищами. Он оказался общительным человеком и, как вспоминали его сотрапезники, резал мясо собственным острым ножом, ведя беседу о последних событиях в мятежной столице.

На следующее утро Ла Гюсль отвел Клемана на аудиенцию к Генриху. Стражи по непонятной причине забыли обыскать убийцу. Ему задали несколько вопросов, и всем показалось, что он, и вправду, принес жизненно важные вести королю. Потому Клемана проводили прямо в кабинет Генриха. Король был еще не полностью одет и сидел на стульчаке; он приветствовал монаха такими словами: «Привет тебе, брат мой! Что нового в Париже?» И, не обращая внимания на протесты присутствовавших, король настоял, чтобы монах подошел к нему поближе. Клеман поцеловал руку королю и подал ему рекомендательное письмо. Генрих, желая услышать новости, жестом велел монаху пригнуться к нему и говорить шепотом на ухо. Клеман склонился, как будто доставая корреспонденцию, но вместо этого выхватил из рукава нож и вонзил его по самую рукоятку королю в живот. Генрих вскочил с криком: «Ах! Боже мой! Злодей ранил меня!» Он вырвал нож из раны и дважды ударил Клемана в лицо, в то время как стража набросилась на монаха. Потом тело цареубийцы выбросили из окна. Генрих, обливаясь кровью, в одной руке держал нож преступника, а другой пытался зажать рану, причем из полости вываливались кишки.

Вначале король почти не чувствовал боли и говорил довольно сильным голосом. Хирурги казались не лишенными надежды: они вернули на место внутренности, хотя их пациент потерял сознание от боли. Когда они закончили перевязку, внебрачный сын короля Карла IX, Шарль де Ангулем, молодой человек, коего король очень любил, явился в спальню и, увидев, в каком ужасном положении его дядя, заплакал. Очнувшись, Генрих погладил юношу по голове и успокоил его такими словами: «Сын мой, сын мой! Они пытались убить меня, но Господь милостив, им это не удалось. Это ничего; скоро мне полегчает!» При этом он сунул палец под повязку и потрогал рану, дабы убедиться, что внутренности на месте. Один из королевских хирургов, не разделявший оптимизма коллег, отвел шестнадцатилетнего мальчика в сторону и шепнул ему: он считает ранение короля смертельно опасным.

В десять утра король, лежа в кровати, распорядился разослать в провинции сообщения о его ранении и надеждах на выздоровление. Он жаловался на холод и онемение конечностей, так что Малыш Шарль оставался при нем, растирая заледеневшие руки и ноги. Затем у ложа короля отслужили мессу, а потом он продиктовал письмо к королеве Луизе, рассказывая ей о покушении на его жизнь. Король также приказал вызвать Генриха Наваррского; прибыв и увидев, в каком состоянии король, он уже не сомневался в исходе. Король то погружался в сон, то просыпался, после полудня у него началась лихорадка, потом его вырвало кровью. Вместе с лихорадкой начались жуткие боли.

Понимая, что ему осталось жить не более нескольких часов, король страстно пожелал причаститься, но вначале обратился к собравшимся дворянам. Протянув Генриху Наваррскому руку, он сказал: «Видите, брат мой, как обращаются со мной мои подданные… Берегитесь, не забывайте о безопасности!» И продолжал: «Настало время вам, брат мой, носить корону, которую я с немалыми трудами сохранил для вас. Справедливость и принцип законности требуют, чтобы вы наследовали мне. Но вам придется столкнуться со многими бедами, пока не решите сменить религию». Король Наваррский, глубоко взволнованный, ничего не отвечал. Затем король потребовал, чтобы его офицеры и вельможи принесли клятву верности человеку, который вскоре станет их монархом, объявив, что его это зрелище весьма порадует и успокоит. Преклонив колени у ложа короля, они пообещали хранить преданность Генриху Наваррскому. Тот, обливаясь слезами, получил от короля благословение и удалился вместе с остальными. Измученный король проспал несколько часов. Проснувшись, он воскликнул: «Мое время пришло!» Исповедовавшись и причастившись, он умер спустя два часа, в четыре часа утра 2 августа, в результате сквозного ранения кишечника и внутреннего кровотечения. С кончиной любимого сына Екатерины династия Валуа прекратила свое существование.

Перед новым королем, Генрихом Бурбоном, получившим имя Генриха IV, стояла сложнейшая задача: стать королем не только по названию, но и в действительности. Услышав об убийстве Генриха III, ультракатолики провозгласили престарелого кардинала Шарля де Бурбона, дядю Наваррского, королем Карлом X, но его племянник вскоре после этого захватил кардинала в плен. Еще четыре с половиной года Генрих боролся против объединенных ультракатолических сил, которым помогали герцог Савойский, Филипп II и папа. «Я правлю страной в седле и с оружием в руках», — говорил он, призывая солдат «объединяться под моим белым плюмажем».

Париж упорно не сдавался, и Генрих, наконец, решил, что настало время перейти в католичество. 23 июля 1593 года в Сен-Дени произошла важнейшая церемония, на которой присутствовали сотни парижан, пришедших из города, чтобы лицезреть, как король отринет протестантскую веру. Генрих был одет очень просто, как полагалось кающемуся, в черном платье с узким белым воротником, без украшений. Когда он шел в церковь, толпа (по разным сведениям, от 10 до 30 тысяч человек) кричала: «Да здравствует король!» Вечером того же дня, после церемонии, когда король, стоя на холме Монмартр, обозревал город, он, как утверждают, изрек: «Париж стоит Мессы».

После долгих тайных переговоров и обещания всеобщей амнистии сорокалетний король, наконец, въехал в Париж на рассвете 22 марта 1594 года. Он въехал через Новые ворота, те самые, через которые Генрих III бежал после Дня Баррикад, почти шесть лет назад. Сопротивления не было. После благодарственной службы в соборе Нотр-Дам он проявил недюжинную смелость, когда без охраны шел по улицам, и толпа приветствовала его. Для горожан стало приятным сюрпризом то, что «жуткий людоед» оказался нормальным человеком. Дабы засвидетельствовать свою преданность Генриху, люди повязывали на руку шарфы его цветов.

Испанские войска, квартировавшие в столице, покидали Париж. Когда они салютовали королю, он, как утверждали, крикнул: «Передавайте привет своему господину, но никогда больше не возвращайтесь!» Обещанное им милосердие принесло ему уважение и долгожданную любовь парижан, хотя сооруженные близ ворот Сент-Антуан виселицы предупреждали о намерении короля вершить правосудие, отстраивая город заново.

Марго давно уже жила отдельно от мужа к моменту, когда он стал королем. Еще в 1592 году Генрих заговорил об аннулирования их брака; ему отчаянно нужны были законные наследники, посему он должен был освободиться и жениться заново. Марго, все еще жившая в Оверни, выторговала для себя отличную финансовую сделку. Она получила солидный доход, ее внушительные долги были уплачены, и, вдобавок, за ней оставался титул «Вашего Величества» и наименование «королева Марго». Развод супругов (полученный лишь в 1599 году) основывался на трех пунктах: Марго вступила в брак помимо своей воли; супруги состояли в кровном родстве (мало того, что они приходились друг другу троюродными братом и сестрой, Генрих II был еще и крестным отцом жениха, соответственно, они считались родственниками также в духовном отношении), а кроме того, ни до, ни после бракосочетания Екатерина так и не получила папского разрешения на брак. Предполагаемое бесплодие Марго, — с канонической точки зрения аргумент несколько сомнительный — видимо, также помогло ускорить процесс.

[62] 6 января, в День Богоявления, празднуется поклонение волхвов Младенцу Иисусу.