Екатерина Медичи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Всегда владеющая своими эмоциями, особенно в напряженных ситуациях, королева-мать, которую несли на носилках, решила, как обычно, отправиться на мессу в Сен-Шапель. Сойдя с кресла, она указывала, как пройти через баррикады, словно в них не было ничего необычного. Ее пропустили, приветствуя с большим уважением, причем очевидцы отмечали, что королева-мать «демонстрировала спокойное улыбающееся лицо, как будто ничто ее не удивляло». Решительная женщина, больная и страдающая из-за судьбы своего сына, она все еще сохраняла отвагу и была готова принять любую ситуацию с той же непоколебимой стойкостью, с какой делала это всю жизнь. Никогда Екатерина не казалась более величавой, чем в это шествие по баррикадам, которые жители возвели, чтобы запереть ее сына в Лувре. После мессы, вернувшись к обеду с ближайшими друзьями, королева тихо и безутешно плакала.

На заседании совета в тот день Екатерина заставила сына оставаться в Париже, хотя ее голос одиноко звучал в хоре голосов, убеждавших короля уехать. Она настаивала: «Как я вчера поняла из слов месье де Гиза, он готов увещевать толпу; я вернусь к нему теперь же и смогу убедить его разобраться с бедами». Времени оставалось совсем мало. Новые ворота оставались единственными открытыми воротами в городе, которые по случайному стечению обстоятельств солдаты Лиги не охраняли. Но как долго это продлится? Гиз поспешил известить губернатора Орлеана: «Я победил швейцарцев, изрубил на куски половину охраны короля и держу Лувр под полным наблюдением, так что знаю обо всех, кто в нем находится. Эта победа столь велика, что память о ней будет жить вечно». Екатерина после заседания совета бросилась к Гизу и умоляла его унять безумие на улицах. Он же отвечал, что не в состоянии справиться с бунтующей толпой, ибо это то же самое, что «усмирять разъяренного быка». Услышав это, Екатерина повернулась и шепнула что-то секретарю Пинару, сопровождавшему ее. Тот извинился и оставил королеву-мать и Гиза наедине.

Пинар отправился сообщить королю, что тот должен покинуть город без промедления, но Генрих и не ждал сигнала матери. Он уже уехал, оставив мать разбираться с делами в столице. Толпа уже двигалась к Лувру, желая схватить «братца Генриха», а тот в это время спокойно прошел по саду Тюильри к конюшням. Он и горсточка его близких друзей без шума забрались на уже оседланных коней и проехали через Новые ворота, находившиеся рядом со стеной сада. Вначале ехали шагом, а потом пустили коней в галоп, в направлении Рамбулье, где остановились на ночлег, а затем на рассвете 14 мая выехали к Шартру. Примерно час спустя после того, как Пинар покинул дворец Гизов, новости о бегстве короля достигли ушей герцога, который все еще разговаривал с Екатериной. Он вскричал: «Ах! Мадам, я погиб. Пока ваше величество задерживали меня здесь, король покинул нас, чтобы навлечь на наши головы еще большую беду!»

Утром 14 мая должен был собраться Парламент. Здесь оставалось еще изрядное количество людей, ненавидевших Лигу и хранивших преданность королю, как бы слаб он ни был. Эти люди исповедовали веру в то, что король является помазанником Божьим, и потому никто не может узурпировать его права на трон. Гиз настаивал на начале сессии, но Ашиль де Арле, президент, упрекнул его: «Очень прискорбно видеть, как лакей изгоняет господина. Что до меня, то моя душа принадлежит Господу, сердце — королю, а тело — в руках негодяев. Делайте, как вам будет угодно».

Гиз в качестве меры предосторожности занял несколько стратегически важных городов вокруг Парижа, чтобы не оказаться в блокаде, затем заменил преданных королю муниципальных чиновников членами Лиги. Герцогу прислали ключи от Бастилии, и Лига немедленно начала забивать камеры своими врагами. Контроль над Арсеналом тоже перешел в их руки. Гиз постарался утихомирить разгоряченную толпу, никто не посмел грабить и громить королевские владения, обстановка на улицах почти нормализовалась. Но без короля Париж не представлял интереса для Гиза: своим бегством Генрих спутал его карты. Как человек чести, Гиз не собирался убивать Генриха исподтишка, но вот взять его под контроль в столице как пленника ради победы католического (а значит, и его собственного) дела рыцарственная щепетильность ему не мешала. Народ не винил Гиза за побег короля, и это доказывает его высокую популярность в массах.

С двумя королевами, Луизой и Екатериной, обращались хорошо, если не считать того, что, когда королева-мать выезжала через городские ворота послушать мессу в церкви капуцинов, ей преградили путь. Взбешенная, она встретилась с герцогом и потребовала выпустить ее, в противном же случае, мелодраматически заявила королева, она желает покинуть город, а если ее не пустят, с радостью погибнет при попытке вырваться на свободу. Но это было всего лишь бравадой. Она знала, что сумеет лучше послужить сыну, если останется в столице, Гиз же постарается не выпустить ее, если она продолжит рваться вон из Парижа. В конце концов, дабы сохранить лицо и свое и королевы, герцог объяснил инцидент тем, что замок на воротах был сломан. И оказавшись полупленницей, Екатерина сумела держать сына в курсе происходящего, находясь в центре событий… Луиза оказалась не менее ценной помощницей, поскольку принадлежала к роду Лотарингских по рождению, да к тому же восхищала парижан своей набожностью, красотой и кротким нравом.

В следующем месяце Гиз послал в Шартр к Генриху целый ряд делегаций. Они доставили список требований от Лиги, где снова подчеркивались существенные моменты договора при Немуре, с рядом дополнений, учитывающих недавние события и перемены в Париже. Предписывалось также, чтобы д'Эпернона и его брата признали тайными гугенотами и изгнали.

Король принял делегатов из столицы 16 мая. Он сказал, что простит грехи парижанам за их поведение, если они признают свою неправоту и подчинятся богопомазанному монарху. Он не стал спорить относительно д'Эпернона и его брата и согласился отправить их в Ангумуа. И продолжал: «Народ обременен налогами, и, так как только государство в силах избавить людей от зла, причиненного им самим, мы решили созвать в Блуа Генеральные штаты, дабы, не ущемляя прав и авторитета, принадлежащих королевской власти, можно было свободно разобраться, по обычаю нации, с бедами и жалобами народа».

Но король и Лига продолжали упираться. Екатерина писала Бельевру в Шартр, где он находился при Генрихе: «Я предпочла бы отдать половину моего королевства и чин королевского наместника Гизу, дабы быть признанной им и всем народом, чем сидеть и дрожать, как мы дрожим сейчас, как бы с королем не приключилось нечто худшее. Я знаю, для него это горькая пилюля, но еще горше потерять всю власть и все повиновение». И повторила формулу, служившую ей в прошлом с таким успехом: «Для него же будет лучше, если он придет к соглашению на тех условиях, какие ныне возможны, ибо время часто готовит нам повороты, коих нам не дано предугадать, и нас восхищают те люди, кто умеет, поддавшись требованиям времени, предохранить себя от бед». В конце письма вдруг прорывается отчаяние, обычно столь тщательно скрываемое: «Я читаю вам морали, простите меня, ибо я никогда прежде не была в такой беде, в такой темноте, что не в состоянии разглядеть путь, если только Господь не протянет длань свою, то я не знаю, как быть».

В Руане, 5 июля 1588 года, король, наконец, принял требования Лиги, и 21 июля Парламент опубликовал так называемый Акт Единства. Лига получала официальное признание, хотя Генрих и настаивал на немедленном разрыве всех заключенных ею иностранных союзов. Он имел в виду растущую угрозу со стороны Испании, ибо ее Армада двигалась от Лиссабона в сторону Англии и уже показалась вблизи французских берегов. Громадная флотилия, впечатляющая демонстрация морской мощи Испании, также являлась символом связи Гизов с Филиппом II. Екатерина, застрявшая в Париже, наводненном агентами Филиппа, всегда боялась нападения испанцев. Она не знала покоя, оставаясь в изоляции, и опасалась, как бы промедление Генриха не навлекло удар со стороны ее бывшего зятя.

Акт Единства сделал кардинала де Бурбона наследником Генриха по закону, так что его подданные теперь будут следить, дабы еретик не смог занять трон. Гиз стал королевским наместником, весь Лотарингский дом и их помощники получили богатые дары. Король согласился выслать две армии против Генриха Наваррского с его гугенотами, и объявил амнистию для всех участников Дня Баррикад. В честь подписания эдикта в соборе Нотр-Дам была отслужена особая месса. Ее посетили обе королевы, кардиналы де Бурбон и Вандом. Среди присутствовавших были Гиз и большинство иностранных послов. Они готовились послать доклады своим государям об установлении нового порядка. Генрих, однако, оставался вне столицы, и эти торжества казались ему ужасными и непристойными.

Как только пропели «Те Deum», Екатерина и королева Луиза покинули Париж, чтобы встретиться с Генрихом в Манте, недалеко от западной окраины Парижа. Мать умоляла его вернуться в столицу, но он отказался, предпочитая отправиться в Шартр вместе с женой. Екатерина прибыла туда несколькими днями позже, а Гиз, желая проявить почтение к королю, которого недавно держал в заложниках, поехал вместе с ней, взяв с собой кардинала де Бурбона. Мятежный герцог упал на колени перед Генрихом. Король бережно поднял его и нежно расцеловал в обе щеки. В тот вечер он пригласил Гиза отужинать с ним и отпраздновать недавний акт умиротворения между королем и Лигой. Генриху как будто нравилась атмосфера, в которой веселье и угроза шли рука об руку. Опасность сквозила в каждой шутке, в каждом тосте. Король спросил «своего дорогого кузена», за кого им поднять бокалы? «Решать вашему величеству», — последовал ответ герцога. «Что ж, тогда выпьем за наших дорогих друзей гугенотов», — за чем последовал взрыв хохота, а Гиз поднял бокал с замечанием: «Отлично сказано, сир». Смех еще не успел стихнуть, а Генрих добавил: «И за наших дорогих друзей на баррикадах Парижа». Гизу сравнение не понравилось, но он промолчал. Генриху же эта острая игра щекотала нервы, в отличие от герцога.

В разгар триумфа Лиги испанская фортуна дала трещину. В первой декаде августа Армада, краса и гордость Испании, была разбита отважными английскими моряками, которым поспособствовали шквалистые ветра. Самоуверенные участники Лиги увидели, как их железный союзник сразу ослаб, едва понес потери на море. Поражение Филиппа вселило новую надежду в короля и всех умеренных подданных Франции, которые почувствовали себя в безопасности. Когда Мендоса, испанский посол, явился к Генриху дать отчет о битве, он заявил, что его господин в Мадриде одержал победу. Но проходили день за днем, к французским берегам прибивало обломки разбитых судов, чудом выжившие галерные гребцы выбирались на сушу, и даже самым хитроумным дипломатам уже не удавалось скрыть горькую правду.

Филипп разом утратил всю свою мощь. Генрих не смог удержаться и представил Мендосе турецких галерных рабов. Формально они находились под его защитой, ибо султан был союзником Франции. Теперь король чувствовал себя спокойно и не спешил следовать настоятельным, хотя и вежливым рекомендациям со стороны Лиги вернуться в столицу. Он заявил, что у него много обязанностей в Блуа, где, согласно Акту Единства, 15 октября должно было начаться заседание Генеральных штатов. Ему многое нужно было подготовить к ассамблее. Генрих отправился в Блуа 1 сентября, взяв с собой мать, королеву и герцога де Гиза.

8 сентября в Блуа Генрих совершил резкий и весьма неожиданный шаг, разогнав всех своих министров. Это потрясло Екатерину так же, как и остальных. Он даже ни с кем не проконсультировался, задумывая такую серьезную акцию. Когда мать завела об этом речь, он сердито обругал свое окружение. Мендоса докладывал Филиппу, что Генрих обвинил Шеверни в том, что тот опустошал его карманы, Бельевра — в гугенотстве, Вильруа объявил тщеславным честолюбцем, Брюлара — ничтожеством, а Пинара — скрягой, готовым продать ради наживы родную мать. Генрих сказал Екатерине, что все они низко пали и повлекли за собой и его падение. Именно она советовала ему держаться по-хозяйски, когда в 1574 году он приехал из Польши, и, незадолго до Баррикад, он говорил Вильруа, что должен быть королем, ибо «слишком долго оставался слугой». Какую же горечь теперь ощущала королева-мать, наряду с изгнанными ее сыном людьми, которых она сама подбирала и которые столь преданно ей служили!

Среди уволенных были Бельевр, суперинтендант финансов, а также канцлер Шеверни и три государственных секретаря, Брюлар, Пинар и Вильруа. Последний получил от короля краткую записку такого содержания: «Вильруа, я удовлетворен вашей службой, отправляйтесь к себе домой и там оставайтесь, пока я не пришлю за вами. Не пытайтесь найти объяснения моему письму, просто повинуйтесь». Екатерина написала Беллевру: «Беда в том, что я сама учила короля, любя и почитая свою мать, как велит Господь, не давать ей слишком много власти, дабы она не могла воспрепятствовать различным его свершениям…» Заменившие изгнанных министров люди отличались тремя качествами: честностью, тем, что они не были известны на политическом поприще раньше и тем, что не были ставленниками королевы-матери. Ее эпоха закончилась.

Заседание Генеральных штатов открылось 16 октября с пышностью и великолепием. Явились придворные дамы в лучших нарядах, украшая собой галереи. Зал также был особым образом украшен и подготовлен для важнейшего собрания, где решалось будущее короля, Лиги и всей страны. Генрих сидел на троне, справа от него — Екатерина, чуть ниже — Генрих де Гиз, его наместник.

Драматизм и напряжение так и витали в воздухе, когда делегаты и придворные замерли в ожидании. Король открыл заседание прекрасной речью, отдавая должное матери, но это была прощальная речь. Признавая ее заслуги и неустанную службу во благо Франции, он объявил: можно назвать эту почтенную даму матерью не только короля, но и всего королевства. Он благодарил Екатерину за все, чему она его научила, за попытки разрешить ситуацию в стране, защиту католической веры, добавив, что именно от нее он унаследовал истовую набожность, благочестие и желание реформ во Франции. Он спросил: «Разве не пожертвовала она все свое здоровье на борьбу? Благодаря ее доброму примеру и наставлению я понял, какие беды несет с собой правление. Я созвал Генеральные штаты как лучшее лекарство от всех бед, обрушившихся на мою страну, и мать поддержала меня в этом решении». Отдав дань Екатерине, он высказал свою основную мысль: «Я — ваш богоданный король, и лишь я могу говорить от имени закона».

Так как среди собравшихся преобладали члены Лиги, король заговорил об их главной заботе — борьбе с ересью. Он обещал преследовать ее без устали, но подчеркнул необходимость сбора средств для победы над Генрихом Наваррским и его армией. Он обещал искоренить коррупцию, поддерживать коммерцию и заняться проверкой налоговой системы. Призывал подданных объединяться в борьбе против несправедливости и бедствий, губящих королевство.

На протяжении всей его речи королева-мать сидела неподвижно, бледная, с застывшим взглядом, не в силах смириться с отстранением ее от власти. Только когда Генрих начал слабо прикрытую атаку на Гизов, Екатерина очнулась от транса. В его голосе гремело вновь обретенное ощущение власти и авторитета: «Некоторые знатнейшие дворяне моего королевства формируют лиги и ассоциации, но, желая проявить обычную доброту, я готов закрыть на это глаза и простить прошлые прегрешения». Гиз, не ожидавший такого дерзкого и ядовитого выпада, «изменился в лице и явно возмутился». Герцог и его брат, кардинал, пришли в ярость и потребовали изъять оскорбительные для них намеки из речи короля при публикации. Екатерина умоляла Генриха согласиться, и король пошел им навстречу. Сессия продолжалась несколько недель, но Екатерина была слишком больна, чтобы присутствовать, и впервые за тридцать лет у нее не было причины заставлять себя подняться. Вместо этого она позволила себе сдаться на милость подагре, непрекращающемуся кашлю и приступам ревматизма.

Зато 8 декабря королеве-матери удалось выбраться на церемонию брака своей любимой внучки, Кристины Лотарингской, с Фернандо Медичи, великим герцогом Тосканским, представленного так называемым «заместителем». Это был союз, на который она надеялась, и он удался, принеся ей последнюю радость за всю ее долгую жизнь[61]. После свадебной церемонии в часовне замка Блуа она дала бал в своих апартаментах. Неделей позже, 15 декабря, Екатерина слегла. Вернулась болезнь легких, стало трудно дышать. Доктора хлопотали вокруг нее, но помочь не могли. В те же дни Генрих, борясь с Генеральными Штатами, услышал о готовящемся новом заговоре Гизов с целью похитить его и увезти в Париж. Его также предупреждали, что Гиз хочет стать коннетаблем Франции и губернатором Орлеана. Он не мог более обращаться к матери за помощью, а в отравленном злобой сердце все подозрения быстро находили поддержку.

Говорили, будто бы 17 декабря герцогиня де Монпансье, обедая с братьями, герцогом и кардиналом де Гизом и их домочадцами, подняла тост за старшего брата как нового короля Франции, а еще будто бы вела разговоры о том, как употребит свои золотые ножницы в отношении Генриха. Актеру и музыканту Венецианелли случилось присутствовать при этом; возможно, он сильно преувеличивал, но не замедлил сообщить обо всем королю. По замку ползли то одни слухи, то другие, прямо противоположные. Наконец 19 декабря, с помощью новых советников, Генрих решил, что Гиз, чья позиция была неуязвима для обычных методов, «должен погибнуть от удара кинжалом». И даже назначил дату — 23 декабря.

Гиз, располагавший отличной шпионской сетью, получил несколько предупреждений о готовящемся против него заговоре и стал умолять нунция Моризини унять короля.

Нунций мало чем мог помочь, разве что посоветовал обратиться к королеве-матери, дабы та усмирила гнев сына. В прошлом ей часто удавалось создать защитный барьер между королем и его недругами, как воображаемыми, так и реальными. Герцог навестил ее, и она обещала, что сделает все, дабы изменить кровожадные намерения сына. 20 декабря маршал де Бассомпьер и сеньор де Мэнвиль, оба принадлежавшие к Лиге, стали настаивать, чтобы Гиз покинул Блуа немедленно, ибо его хотят заманить в смертельную ловушку.

Утром 21 декабря придворные видели, как король и герцог горячо спорят о чем-то в садах близ замка. Гиз настойчиво просил освободить его от должности наместника. Король счел это хитрым маневром со стороны Гиза, который метил на более высокую должность коннетабля. Позже в тот вечер он держал совет, посвященный расправе над соперником. Король мог встречаться с остальными заговорщиками, не боясь вызвать подозрения, ибо в этот момент шел праздничный бал в честь замужества Кристины Лотарингской, и внимание всего двора было приковано к этому событию.

На встрече, не желая, чтобы о нем вспоминали «как о Нероне», король, однако, еще раз подчеркнул суть ситуации: если Гиз не умрет, то убьет самого короля или отстранит его от власти. Было решено, что нужно также расправиться и с кардиналом де Гизом, ибо, если его пощадить, он станет слишком сильным центром притяжения для экстремистов из Лиги. Генрих оправдывался тем, что братья Гизы виновны в «оскорблении величества», а это преступление карается смертью. В возбуждении король обратился к своему тесному кружку: «Кто убьет этих злодеев-Гизов ради меня?» Его личные «сорок пять» телохранителей из созданного д'Эперноном отряда не моргнув глазом согласились выполнить задание. В ту же ночь до Моризини дошли новые слухи, и он отправил собственного капитана охраны к архиепископу Лионскому Пьеру д'Эпинаку, прозванному «мозгом Лиги», с которым ужинал герцог Гиз, дабы предупредить последнего об опасности.

На следующее утро после мессы король и герцог, как сообщали очевидцы, снова препирались, и это было странно, ибо их обоих пригласили в покои к Екатерине. Генрих был сама щедрость и остроумие, и оба шутили и обменивались сплетнями у кровати королевы-матери. Они отлично провели время, угощаясь сладостями и болтая, наконец, Екатерина попросила обоих обняться, дабы забыть о прошлом. Генрих, как говорят, заключил герцога в объятия и поцеловал. Соперники отбыли из королевских покоев, вроде бы, в самом сердечном расположении духа. Эта сцена очень подбодрила Екатерину, хотя, как заметил один историк, слова из пьесы Расина «Британник» — «Я обнимаю своего врага, ибо так проще задушить его» — как нельзя лучше подходили к ситуации.

Перед тем, как расстаться с герцогом в тот вечер, король объявил, что, поскольку он будет справлять Рождество в отдаленном павильоне парка, ему необходимо закончить там одно неотложное дело. Он повернулся к герцогу со словами: «Кузен, у нас есть важные и трудные задачи, разрешить которые следует до конца года. Придите, пожалуйста, завтра рано утром на совет, дабы мы могли этим заняться». И, так как он переезжал в павильон, то попросил герцога (в обязанности которого входило хранение всех ключей в замке), немедленно дать ему ключи, так как фургоны для перевозки багажа прибудут в четыре утра.

В ту ночь герцогу было еще одно предостережение. Его мать, герцогиня де Немур, сказала сыну, что слышала о королевском заговоре против него: утром его собираются убить. Гиз же, как утверждают, надменно отвечал: «Он не посмеет». За ужином он нашел записку под салфеткой, где его снова предупреждали о покушении на его жизнь. Гиз попросил перо и написал: «Он не посмеет», после чего отложил бумагу в сторону. Фатальная уверенность в том, что Генриху, как обычно, «не хватит пороху», ослепляла герцога, он не учел, до чего может дойти человек, ощущающий себя загнанной в угол дичью. Гиз повсюду, кроме покоев короля, ходил с эскортом верных и надежных телохранителей, отчего его ложное чувство неуязвимости только усиливалось. В ту ночь он получил еще пять записок, но ничего не предпринимал и даже разозлился, когда его хирург сунул эти записки ему в руку, и сказал: «Этого никогда не случится. Пойдемте спать. Всем вам пора в постель». Он только что вернулся со свидания с прекрасной мадам де Сов и примерно в час ночи пошел к себе в спальню.

Ранее, в одиннадцать часов, к себе в покои прошел Генрих и, перед тем как заснуть, попросил слугу, дю Альда, разбудить его в четыре часа. Ночь он провел беспокойную и проснулся очень быстро — к удивлению королевы — и очень рано. Он не стал одеваться, только накинул халат и в шлепанцах, с зажженной свечой, отправился на встречу с Бельгардом, вожаком компании гасконцев, и его молодцами. К пяти часам убийцы из отряда «сорока пяти» были на местах. Пятеро должны были непосредственно выполнять задание, еще восемь — перекрыть герцогу путь к отступлению, а остальные спрятаться вокруг, на случай, если что-то пойдет не так. Прослушав утреннюю мессу, начинавшуюся в шесть часов утра, король вернулся к себе в кабинет.

[61] Заключение брака между Кристиной Лотарингской и герцогом Медичи не только способствовало решению многих щекотливых проблем относительно прав Екатерины на часть тосканских владений, но также принесло королеве-матери большое утешение, так как тем самым старшая ветвь ее семьи соединилась с ветвью, происходящей от Джованни Медичи.