Екатерина Медичи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мальчик плакал, изнемогая под весом короны. Он представлял собой жалкое зрелище — физическое воплощение выродившейся и слабой монархии. Была слышна и открытая критика в адрес Екатерины. Герцог Гиз громко обвинял ее, будто она «цедит воду из двух источников», проявляя терпимость к реформаторам. Герцог и его сподвижники по Триумвирату, Монморанси и Сент-Андре, представляли серьезную угрозу для Екатерины, ибо они контролировали французскую армию. Создав свой тайный союз, заговорщики относились к королеве-матери с явной враждебностью. Но все выпады в ее адрес не могли сбить Екатерину с курса. Она по-прежнему верила: религиозная терпимость поможет Франции — и старалась не обращать внимания на угрозы могущественных подданных своего сына.

Немедленно после коронации Екатерина попыталась перетянуть коннетабля и Гизов на сторону короля. Нанеся визит кардиналу в Реймсе, она объявила коннетаблю, что проведет ночь у него в Шантильи, добавив с горечью, но не без насмешки, что, останься она подольше, он, наверное, «вышвырнет ее за дверь». Потом она настояла, чтобы Франсуа де Гиз прибыл в Париж возглавить процессию в праздник Тела Господня, чтобы «защитить честь Господа». Другой возможности привлечь его не было, и королева отлично это знала. Он отвечал: «Раз дело касается чести Господа, я буду, и, случись что-либо, если мне придется погибнуть, лучше этой смерти и желать нельзя». Он возглавил процессию, пройдя вместе с королем и Бурбоном по улицам Парижа, заполненным радостным людом. Париж, наиболее католический из французских городов, был, таким образом, представлен единым фронтом. Королева-мать опять сумела залакировать зияющие раны противоречий, чтобы все выглядело благопристойно.

Екатерина знала, что Филипп поддерживает триумвираторов, а потом случилось неслыханное: посол Испании Шантоннэ позволил себе угрожать королеве! Он заявил, что в наказание за ее снисхождение к протестантам Екатерина будет сослана в Шенонсо. Изыскивая возможность встретиться с зятем, Екатерина писала своему послу в Испании: «…этой встречи я жажду более всего на свете, ради плодов, которые она принесет». Она хотела показать миру, «что этот католический государь берет моего сына под защиту и покровительство». Несмотря на попытки заручиться поддержкой Филиппа, Екатерина весьма либерально относилась к чтению ее детьми протестантской литературы. Говорят, что ее сын, Эдуард-Александр, перестал ходить к мессе, а однажды вздумал петь протестантские псалмы своей сестре Марго, выхватив из ее рук молитвенник. Это вряд ли соответствовало принципам строгого католического воспитания, которое можно было продемонстрировать Филиппу. Слухи утверждали, будто Эдуард-Александр выказывал признаки принадлежности к гугенотам и даже называл себя «маленьким гугенотом». Насмехаясь над изображениями святых (ему было всего девять лет!), он однажды отбил нос у статуи святого Павла, а также заставлял сестру Марго «сменить религию и кидал ее часослов в камин». Однажды, когда Екатерина давала аудиенцию папскому нунцию, король, его кузен Генрих Наваррский и компания друзей, одетых кардиналами, епископами и аббатами, ворвались в покои королевы-матери верхом на ослах. То, что Екатерина громко расхохоталась, вряд ли осталось незамеченным, хотя она и пыталась извиниться за детскую глупость. В ужасе нунций доложил обо всем, вернувшись в Рим.

Марго вспоминает, что после коронации ее брата, двор был «заражен ересью». В своих воспоминаниях она утверждает, что Екатерина в конце концов очнулась и стала поддерживать в детях католическую веру и запрещать им читать протестантскую литературу, наставляя их «в святой, истинной и древней религии, в которой сама никогда не поколебалась».

Свобода воспитания, предоставленная королевским детям, была неверно истолкована кальвинистами в Женеве, надежды которых на смену религии королевской семьей все росли. Теодор де Без, ближайший помощник Кальвина, писал своему руководителю: «Эта королева, наша королева, лучше относится к нам, чем когда-либо. Если бы Господу было угодно позволить нам найти способ тайно написать вам о трех ее сыновьях, о которых мне многое известно из надежных источников! Они так развиты для своего возраста, что на лучшее и надеяться нельзя». Екатерина никогда не рассматривала детские заигрывания своих сыновей с протестантами иначе, чем юношеское любопытство. Ей и в голову не приходило, что кто-то из ее детей может сменить веру. Королева, однако, начала понимать: необходимо сохранять внешнюю строгость, иначе не избежать обвинений в ереси. Угроза, исходящая от различных лиц и группировок, так и кружила над ней и королевскими детьми. Проводя за бумагами долгие часы, посылая гонцов по всей Франции, Екатерина являла собой образец мужества и выносливости в дни, когда все вокруг было пропитано духом мятежа и враждебности. «Как мать, она держит короля близ себя, спит в его покоях, но никому другому этого не позволяет, и не оставляет его никогда», — писал венецианский посол.

Религиозные волнения в королевстве не утихали. Попытки Екатерины примирить противников не принесли результатов, разве что вызвали нарекания с той и другой стороны: протестанты требовали все больших послаблений, а католики — ужесточения борьбы с ересью. Был созван Совет пэров, в который входили принцы крови, все палаты парламента и королевский совет (под «парламентом» во Франции XVI века понимали «либо полный судебный комплекс, включавший Парижский парламент и шесть провинциальных судов в Руане, Бордо, Тулузе, Эксе, Гренобле и Дижоне <…> либо только Парижский парламент как таковой», причем последний воспринимался как «суверенный суд целого мира, относительно которого провинциальные парламенты являлись филиалами»). Совет продолжался две недели. В итоге было запрещено проводить любые собрания и ассамблеи, что означало полный запрет публичной протестантской деятельности. Екатерина и ее канцлер проигнорировали эти постановления и продолжали держаться середины.

30 июля был провозглашен эдикт, обещавший амнистию всем, кто был арестован за религиозные убеждения со дня смерти Генриха II, если те пообещают впредь вести «мирную жизнь католиков». Еще одна полумера. Ожидая церковного Собора, назначенного Генеральными штатами через месяц, Екатерина была настроена куда как оптимистично. Для нее Господь Всемогущий всегда являлся защитником, а не мстителем. Она не была религиозной фанатичкой, если дело не касалось ее сыновей и их монарших прав. Католическая месса устраивала Екатерину, приносила ей успокоение, хотя не хуже действовали и отгоняющие нечистого талисманы. На свою беду королеве никак не удавалось понять, что камнем преткновения являются не пустяковые доктринальные различия между христианами двух фракций, но полный отказ реформатов от двух фундаментальных догматов, лежавших в основе католичества: таинства причастия и авторитета папы.

Папа Пий IV выражал крайнюю озабоченность конференцией в Пуасси, назначенной на конец августа; она могла, как минимум, подорвать его авторитет, а кроме того, включение в состав участников французских протестантов означало, по сути, их формальное признание. Тогда стали созывать Трентский Собор — генеральную ассамблею католической церкви, изначально созданную для борьбы с Реформацией и поддержки контр-реформации. Папа дал понять, что это и только это официальное мероприятие может служить местом для дискуссий о церкви. Екатерина, боясь, что собор в Тренте пройдет слишком поздно, чтобы принести ей пользу, назначила другие даты.

Некоторые историки считают, что инициатива по созыву конференции принадлежала не королеве, поскольку официально это предложение было выдвинуто Генеральными штатами, однако именно Екатерина направила всю свою неисчерпаемую энергию на обеспечение встречи в Пуасси. Папа, неспособный помешать этой встрече, послал туда кардинала Феррарского в качестве своего специального легата. Его инструкции были ясны: как можно строже урезать повестку дня и предупредить дальнейшие уступки протестантам. Тем временем Екатерина дала понять, что на встрече будут приветствоваться все, кто пожелает высказаться.

Незадолго до конференции, 27 августа, собрались Генеральные штаты. Встреча, назначенная на май, была отложена из-за коронации. Результатом этой встречи стал успешный сбор денег для покрытия долгов короля. Большинство вложений поступило от церкви, которая, боясь, как бы не потребовали больше, предложила полтора миллиона ливров на шесть лет, «для поддержания королевских владений и на компенсацию отчужденных непрямых налогов». Еще 7,5 миллионов ливров будет заплачено для погашения долгов короля. Эта финансовая помощь стала для королевы большим подспорьем. Одна проблема решена, можно переходить к следующей.

Теодор де Без, которого пригласили представлять кальвинистов на конференции в Пуасси, 23 августа прибыл в Сен-Жермен, где Екатерина приветствовала его в апартаментах Антуана де Бурбона. Предполагалось, что Без, образованный дворянин, отличающийся умеренностью среди кальвинистов, не спровоцирует никаких конфликтов. Образованный, с философским складом ума, он понимал, как важно привести разумные доводы в защиту новой веры. И хотя Без был безгранично предан своей миссии, проявлять фанатизм в Пуасси он не собирался. С кардиналом Лотарингским, также присутствовавшим на встрече, они недолго и учтиво побеседовали о сущности причастия. Кардинал спросил Беза, как тот понимает слова: «Сие есть тело мое». Без отвечал: он придерживается мнения о реальном, но непостижимом присутствии. Затем кардинал спросил, верит ли его оппонент, что «мы приобщаемся непосредственно и материально к телу и крови Иисусовой». И получил от Беза осторожный, но грамотный ответ: «Верю в это духовно и согласно своему вероисповеданию». Встреча завершилась теплыми приветствиями; кардинал воскликнул: «Я был весьма счастлив увидеться с вами, услышать вас, заклинаю вас именем Господа встретиться со мной, и вы обнаружите: я не так злобен, как любят меня изображать». Торжествующее замечание Екатерины, что реформаты «придерживаются того же мнения на это, что и вы», как выяснилось в последующие дни, оказалось преждевременным.

Коллоквиум в Пуасси — как его назвали — открылся в трапезной доминиканского монастыря неподалеку от Парижа. На возвышении вместе с Екатериной и ее детьми сидели принцы крови и весь королевский совет. Вдоль каждой из сторон длинного помещения устроились прелаты, доктора теологии, кардиналы и священники, собиравшиеся принимать участие в дебатах и слушать дискуссии. Герцог Гиз привел под стражей кучку протестантских представителей и поместил их за низенький барьер, словно ограждая от них остальных присутствующих. Это было и бестактно, и политически некорректно. Без открыл заседание великолепной речью, сумев тронуть сердца всех слушателей. Завороженные его красноречием, присутствующие не заметили, как он перешел к вопросам причастия. И тут он произнес фатальные слова о гостии[42]: «Его тело так же отличается от хлеба и вина, как небеса — от земли». Вначале все в ужасе замолчали, а потом разразились ревом: «Богохульство! Скандал!» Кардинал де Турнон взбежал на возвышение к королеве-матери, крича: «Как вы можете терпеть это ужасное богохульство в присутствии ваших детей, столь юных?!» Екатерина же отвечала: она и ее сыновья «живут и умрут католиками». Генерал иезуитов, Диего Ланьес, предупредил королеву-мать, что королевство ждет гибель, если она не изгонит еретиков. После выступления Беза надежды Екатерины на мирное решение вопроса рухнули. Спустя еще несколько дней, которые только усугубили раздор и усилили ненависть, 13 октября 1561 года коллоквиум в Пуасси закрылся.

Несмотря на удар, полученный в Пуасси, Екатерина продолжала оказывать милость протестантам. Вероятно, здесь играл роль не только политический прагматизм Екатерины, но и то, как вожди гугенотов вели себя по отношению к королеве. Триумвираторы и Испания преследовали Екатерину, угрожали ей, а протестантские лидеры и дворяне относились к королеве-матери с величайшим уважением, называя ее «наша королева», постоянно выказывая преданность королю, монархии и самой Екатерине. Их мудрая политика обращения к ней как к своей руководительнице и защитнице, прославление ее рассудительности и дальновидности существенно упрочила их позиции. В обычае католических лидеров было подолгу отсутствовать, находясь в своих поместьях, а если они и удостаивали двор своим посещением, то часто держались с Екатериной недопустимо грубо. В отсутствие военного героя Гиза и других кумиров парижан на сцену вышли блестящие вожди гугенотов, такие, как харизматический адмирал Гаспар де Колиньи, публично лишенный наследства собственным дядей Монморанси за смену вероисповедания, его брат д'Андело и принц Луи Конде из дома Бурбонов. Многие считали их неотразимыми, а де Без, несмотря на все произошедшее, удостоился милостивого приглашения остаться при дворе. Екатерина позволила ему устраивать моления для все возрастающего числа протестантов-новообращенных, среди которых оказались многие знатные господа и дамы французского двора. И снова Гизы удалились в знак протеста. При этом они решили похитить любимого сына Екатерины, Эдуарда-Александра. Члены семейства Гизов то и дело пытались соблазнить мальчика идеей поездки в гости к сестре Клод, герцогине Лотарингской, или к тетке, герцогине Савойской. Принц выслушал эти предложения и немедленно отправился к матери. Он рассказал ей, что герцог де Немур, бывший одно время другом Екатерины, а теперь перекинувшийся к Гизам, приходил в его опочивальню и требовал ответить: «Какой вы религии? Вы гугенот? Да или нет?» Испуганный мальчуган отвечал: «Я той же религии, что и моя мать». Немур настаивал на том, что мальчика, как потенциального наследника, для его же блага необходимо отправить прочь из Франции, в Лотарингию или Савойю, ибо Конде и Бурбон строят заговор и хотят захватить трон. Напоследок Немур предупредил принца: «Лучше будет, если вы ничего не скажете об этом вашей матери, если же спросят вас, о чем мы говорили, отвечайте, что я развлекал вас комедиями». В это же время Екатерина узнала, что и старший сын герцога Гиза, Анри, пытался привлечь на свою сторону Эдуарда-Александра, говоря: «Вы будете так счастливы. У вас будет много больше свободы. <…> Даже представить себе не можете, сколь много удовольствий будет у нас с вами». Анри де Гиз сообщил мальчику, что его заберут в полночь, что ему нужно будет через окно выбраться прямо в карету. И пока кто-либо обнаружит его отсутствие, Эдуард-Александр будет уже в Лотарингии.

Прямая угроза детям, исходившая от Гизов, глубоко потрясла Екатерину. Эдуард-Александр, второй сын королевы, был ее любимцем. Красивый и обладавший для своего возраста высоким ростом, Эдуард-Александр, казалось, унаследовал скорее итальянские черты, нежели французские. Его больше увлекало чтение, живопись, занятия разного рода искусствами, чем поединки и верховая езда, что было не характерно для Валуа. Современники отмечали изящные, длинные пальцы Эдуарда-Александра, его миловидное лицо и хорошо сложенную фигуру. Матери он был дороже всех.

Екатерина решила притвориться, будто давно знает об этом заговоре, хотя Гизы и отрицали свое участие. Королева была поражена, когда посол Шантоннэ явился говорить с ней от лица короля Испании, который вовсе не был участником плана похищения. Посол передал предложение короля Филиппа: было бы разумно забрать детей и доставить их в надежное место, ибо королевство вот-вот может постичь беда. Екатерина не замедлила ответить: если ей придется расставаться с сыновьями ради их же безопасности, то она предпочтет отправить их к королю Испании, нежели в другое место. Затем Екатерина попыталась арестовать Немура, но он ускользнул в Савойю, прислав гонца с письмом, в котором говорилось, что затея с похищением принца была не более чем фантазией. Руководствуясь государственными соображениями, Екатерина решила положить конец этой истории, и 9 июня 1562 года де Немур вернулся ко двору. Но верная своим привычкам, Екатерина не забыла этого происшествия.

В течение поздней осени 1561 года на юго-западе Франции росло движение гугенотов. Их отряды убивали монахов, грабили церкви. В отместку парижские католики разгоняли гугенотские собрания. Для того чтобы остановить эти беспорядки, протестантам запретили проводить моления внутри городских стен и велели полностью отказаться от них по воскресеньям и в дни католических праздников. Де Без писал Кальвину, что у него есть тайное разрешение, в котором протестантам предписывается собираться в безопасных местах и ждать эдикта, который «даст нам больше прав и более безопасные условия». Екатерина предпринимала последние тщетные попытки объединить две веры. Удерживая французских церковников от посещения Трентского Собора, она героически боролась, ища выхода из сложившейся ситуации. Она продолжала грезить примирением враждующих, но это было химерой. В этом случае прагматизм и отсутствие воображения сослужили королеве плохую службу, и она, в ослеплении, не поняла, с какой страстностью люди могут отстаивать свои духовные идеалы и веру.

Последняя попытка Екатерины направить события по мирному пути нашла отражение в январском эдикте. Л'Опи-таль выступил с речью перед собравшимися для обсуждения эдикта, где дал понять, что действует заодно с королевой-матерью. Подчеркнув, что задача ассамблеи — не решать, чья вера лучше, но найти способ восстановить равновесие в государстве, он заявил: можно быть гражданином, не будучи христианином, и даже будучи отлученным от церкви. Дебаты и последующее голосование состоялись 15 января 1562 года. Эдикт признал и легализовал протестантскую религию во Франции, которая прежде была вне закона. Дав протестантам хоть это минимальное признание, Екатерина отныне разрешала им считаться гражданами, пусть и второго сорта. Отсюда вытекало, что они могут исповедовать свою религию, но только за городскими стенами. Закрывая совет проникновенной речью, в которой она объяснила свои чаяния и надежды, королева заверила всех, что «она и ее дети и королевский совет желают жить в католической вере и быть послушными Риму». Католиков эдикт привел в ярость, парламент отказался ратифицировать его. Даже Елизавета писала из Испании: мол, лучше пусть мать однозначно признает католичество, примкнет к католикам и получит поддержку от Испании — либо же к протестантам, и в этом случае получит врага в лице Испании. Наконец Екатерина послала своих делегатов на Трентский Собор и заявила, что эдикт следует считать временной мерой до завершения Собора.

Антуан де Бурбон, который, со своей всегдашней непоследовательностью, на протяжении последних месяцев посещал и мессы, и протестантские службы, наконец отказался от новой религии и примкнул к триумвираторам. Испанцы и другие католические силы обещали ему призрачный трон, обширные владения и даже руку Марии Стюарт. Эти льстивые речи не имели под собой никаких оснований, но они превратили тупоголового увальня в поборника католицизма, и он решительно отверг недавний эдикт и заявил о своем намерении «жить в тесной дружбе с Гизами». Его жена, Жанна Д'Альбрэ, королева Наваррская, хотя и давно симпатизировала протестантам, сама лишь недавно приняла новую веру. Она пришла в отчаяние от того, что муж, страстно любимый ею, так ее публично унизил. Когда Екатерина попросила ее убедить собратьев по религии вести себя сдержаннее, королева Наваррская — сын которой Генрих, в ту пору восьмилетний, должен был унаследовать трон от собственных сыновей Екатерины, если у тех не будет потомства — отвечала: «Мадам, будь у меня, кроме сына, все королевства мира, я и тогда скорее бросила бы их на дно морское, чем отреклась бы от спасения». Кальвин пришел в ярость, наблюдая поведение Бурбона: «Этот негодяй погубил себя окончательно и намерен погубить всех и вся». В то время как католики и протестанты продолжали накалять обстановку, эдикт ничем не помогал, лишь раздражал тех и других. Луи Конде быстро занял место брата-перебежчика, став официальным лидером гугенотов. Екатерина все же сумела убедить парламент принять эдикт, хотя большинство католиков требовали его отмены.

Решив, что настал момент продемонстрировать чистоту рук и намерений, Екатерина попыталась заставить критиков замолчать, показав себя убежденной католичкой. До этого момента надежда, что она перейдет в их веру, жила в сердцах многих протестантов. Хотя Екатерина неосторожно создала впечатление, что готова прислушаться к новому учению, она наивно полагала, что сумеет остаться вне подозрений. Ведь у нее и в мыслях не было изменить свою веру — такую, какой она была для нее: смесью суеверия, привычки и всепоглощающей любви к католическим ритуалам. Когда Шантоннэ критиковал королеву-мать за всеядность (имея в виду пищу духовную), которую она дозволяла королю и его братьям, и за свободомыслие в вопросах религии, Екатерина не удержалась и съязвила: «Это не вас касается, но меня одной». Королева-мать добавила, что она лучше знает: послу солгали относительно ее действий, и, если она обнаружит, кто распространяет неправду, то «заставит их понять, как неумно выражать столь мало почтения своей королеве». Тем не менее шаткость позиции Екатерины — которую она сама подрывала наивной неоднозначностью поведения — заставила ее написать примирительное письмо Филиппу. Ее объяснения были все те же: «время, в которое мы живем» не позволяет действовать так, как в идеале хотелось бы. С этой поры Екатерина стала неукоснительно ходить с детьми к мессе, участвовала в каждой религиозной процессии и соблюдала все церковные правила. Более того, она велела своим дамам вести себя безупречно относительно религии, пригрозив в противном случае изгнать их со двора. Племянники коннетабля, Колиньи и д'Андело, оставили Фонтенбло 22 февраля после жестокой ссоры с дядей Монморанси, который сожалел, что «зря вознес их так высоко».

Начало 1562 года герцог Гиз проводил в семейных владениях на территории Шампани; в воскресенье, 1 марта, он выехал с вооруженным эскортом послушать мессу. Проезжая по улицам городка Васси, принадлежащего его племяннице Марии Стюарт, он услышал пение, доносящееся из сарая близ городской стены. Там шла протестантская служба и, поскольку это происходило в пределах города, налицо было нарушение нового эдикта. Герцог посетил мессу в церкви неподалеку от этого сарая. К его вящему неудовольствию, голоса поющих псалмы отчетливо доносились сквозь церковные стены. Кто спровоцировал побоище, непонятно — согласно официальной версии герцога, это был «достойный сожаления инцидент» — но завязалась жестокая схватка между гугенотами и людьми Гиза, в результате которой семьдесят четыре протестанта погибли и более сотни были тяжело ранены. Среди пострадавших оказались женщины и дети. Сам Гиз получил рану в лицо. Некоторые из его людей также были ранены. Инцидент стал печально известен под названием «Резня в Васси» и немедленно превратился в искру, из которой разгорелось пламя французских религиозных войн.

ГЛАВА 8.

ПЕРВАЯ РЕЛИГИОЗНАЯ ВОЙНА

Вести о резне в Васси разнеслись по всему королевству эхом, тем более сильным, что католики провозгласили ее «своей великой победой». Франсуа, герцог Гиз, искусно минуя вооруженные группы гугенотов, высланные на расправу с ним, отправился в Париж во главе отряда в три тысячи человек. Близ города его встретил коннетабль, и они с триумфом въехали в столицу. На улицах Гиза чествовали как героя. Многие люди, включая влиятельного прево купеческой гильдии, предложили герцогу помощь в борьбе с гугенотами. Гиз тактично ответил: мол, пусть эти дела решают королева-мать и Антуан де Бурбон — королевский наместник, а он будет рад служить им честно, так, как они сочтут нужным. Когда герцог прибыл в Париж, Конде был уже в городе с двумя тысячами вооруженных гугенотов.

Находившаяся в Сен-Жермене Екатерина, услышав о резне в Васси, попыталась остановить открытое военное противостояние в столице. Она направила брату Конде, кардиналу де Бурбону, губернатору Парижа, приказ: убедить и Гиза, и Конде немедленно покинуть город, забрав всех солдат с собой. Гиз, понимая, что ему ничего не грозит, не двинулся с места, но Конде испугался за свою жизнь и покинул Париж 23 марта 1562 года. На протяжении второй половины марта королева-мать послала ему четыре письма, где взволнованно умоляла не вредить ей и миру во Франции. В одном из них говорилось: «Столь многое ныне причиняет мне боль, что, если бы не надежда на Господа и уверенность, что вы поможете мне сохранить королевство и будете служить королю, моему сыну, я бы чувствовала себя еще хуже. Надеюсь, что мы справимся со всем этим с вашей помощью и добрым советом». Даже в лучшие времена своей жизни Конде предпочитал не поддаваться льстивым словам Екатерины; теперь принц решил, что для него настало время действовать и бороться за свои права. Ее призывы угодили в пустоту.

Екатерина и двор находились в Фонтенбло, и 26 марта Гиз прибыл туда с тысячей всадников. Опасаясь, что гугеноты возьмут в заложники королевскую семью, он явился, чтобы сопроводить их в Париж, где они будут в безопасности. Екатерина отказалась было, но когда герцог стал расписывать, в какой опасности находится король и другие ее дети, королева, скрепя сердце, сдалась и оставила замок на следующий же день. Екатерина понимала слишком хорошо: взяв под опеку короля, католическая группировка, возглавляемая Гизом, де факто будет диктовать законы. Конде, еще раньше объединивший силы с Колиньи и его людьми, 2 апреля взял Орлеан, где они водрузили гугенотский штандарт. Спустя несколько дней пал и Руан — горожане восстали, поддержав гугенотов. Это было ударом по гордости Гиза, ибо город находился в самом сердце его фамильных нормандских владений. А 8 апреля Конде издал манифест, где были провозглашены цели гугенотов. Заявив о своей преданности королю и королевской семье, они утверждали, что желают лишь освободить тех от влияния Гизов, которых обвинили в преступлении против закона. Они также просили, чтобы их недавно отвоеванная свобода вероисповедания была юридически гарантирована.

Екатерина, упорно не желавшая разорвать сношения с Конде, 9 июня отправилась в Тури, где встретилась с вождем мятежников. Дружески-обезоруживающе, она поцеловала его в губы, как было принято среди членов королевской семьи. Каждого из участников встречи сопровождал эскорт, состоящий из сотни человек. Гвардейцы Екатерины, в королевском пурпуре, контрастировали людьми Конде, одетыми в белое, подобно своему вождю — этот цвет был принят в гугенотской армии. Екатерина, пораженная их выбором, ибо белый традиционно считался траурным, а также цветом бедности и простоты, спросила Конде: «Мсье, почему ваши люди одеты, как мельники?» Он отвечал: «Чтобы показать, мадам, что они могут побить ваших ослов». В то время как эти двое беседовали, их охрана ожидала снаружи, и один из гугенотов написал впоследствии: «В свите королевы я увидел с десяток старых друзей, каждый был дорог мне, как брат; и они спросили разрешения у своего офицера поговорить с нами. Вскоре два отдельных строя в красном и в белом смешались, и, когда пришло время опять разделиться, у многих были слезы на глазах».

Несмотря на все попытки, Екатерина не добилась от беседы с Конде большего, чем обещание новой встречи. Она произошла спустя несколько недель, где королева встретилась и с другими вождями гугенотов. Пока велись эти бессмысленные переговоры и Екатерина пыталась удержаться на почти невозможной позиции «над схваткой», обе стороны искали помощи за рубежом. Гугеноты обратились в Женеву, к германским протестантским князьям и королеве Елизавете Английской. Изначально Елизавета предлагала себя в роли посредника между сторонами, но, так как ситуация во Франции накалялась, ей захотелось вмешаться в это дело. Поскольку Мария занимала шотландский трон, Елизавета не желала больше видеть, как Гизы доминируют во Франции. Делегаты от Конде прибыли в Англию, и 20 сентября 1562 года подписали договор в Хэмптонкорте. В обмен на Гавр, который впоследствии предполагалось заменить на Кале (что, собственно и составляло интерес королевы), она послала шесть тысяч человек, которые немедленно приступили к ремонту укреплений в Гавре.

Екатерина и члены католического триумвирата тем временем сами обратились за помощью. В первую очередь дворяне Франции были обложены тяжелым налогом: нужно было собрать 300 тысяч экю. Филипп Испанский, возликовав, что Франция, наконец, объявила полную и открытую войну гугенотам, послал Гизу 10 тысяч пехотинцев и 3 тысячи кавалеристов. Екатерина получила деньги также от папы римского, правителей Флоренции и Венеции. Швейцарские наемники и прочие иностранные войска были наняты для пополнения хорошо организованной королевской армии. Начало противостояния, ныне называемого «Первой религиозной войной», можно охарактеризовать как период особо ожесточенных бесчинств на местах, совершаемых обеими сторонами, сводящими старые счеты. В Сансе гугеноты перерезали горло монахам местного монастыря; в Туре утопили две сотни протестантов, в Анжере герцог Монпансье обезглавил тех восставших, которых сумел захватить. Ярость нетерпимых сторонников старой и новой религий разжигала еще более глубокую ненависть. Из урны в Сен-Дени украли и сожгли сердце Франциска II. Были осквернены и другие королевские могилы. Резня и смертоубийства на юге Франции оставляли целые области разоренными. В Гиени протестанты поначалу имели значительный успех, но затем Блез де Монлюк, один из прославленных сподвижников Генриха II, одержал там внушительную победу, хотя почти весь Лангедок еще оставался в руках гугенотов.

Королевские войска захватили Пуатье и Бурж, после чего двинулись дальше в Нормандию, собираясь вернуть Руан, оборону которого вел Габриэль Монтгомери, молодой дворянин, чьим копьем был сражен Генрих II. Екатерина изгнала Монтгомери, хотя сам Генрих снял с него всю вину и на смертном ложе не раз повторял, что желает, чтобы юношу не преследовали и не наказывали. Это не подействовало на королеву-мать. Она считала, что Монтгомери следовало наказать. Ей он казался виновником чуть ли не всех бед в королевстве, ибо, останься Генрих в живых, во Франции не случилось бы подобных беспорядков. Пылая ненавистью к человеку, который «убил» ее мужа, она решила «свершить акт правосудия». Хотя Екатерине не была свойственна та мстительность, которую ей впоследствии приписывали, но в этом случае она действительно желала вендетты.

В середине октября, во время обстрела Руана, королева-мать прибыла в форт Сент-Катрин, расположенный на холме над городом, чтобы выяснить, как продвигаются войска ее сына. Она привезла с собой короля, дабы вселить уверенность в сердца воинов, но держала его в укрытии. Выслушивая военных экспертов, излагавших свою стратегию, она выглядела скорее как король-полководец, а не сорокатрехлетняя женщина-королева. Оживленная, вникающая во все, она переходила от бастиона к бастиону, глядя, как орудия палят по мятежникам. И Гиз, и Монморанси уговаривали ее не выходить открыто на бастионы, но она смеялась над их страхами, повторяя: «Моя храбрость так же велика, как и ваша». Они же не преувеличивали риска, которому она подвергалась. Когда Антуан де Бурбон, стоявший на одной из передовых позиций, ощутив потребность справить нужду, отошел в кусты — чуть поодаль от своих людей — он тут же получил ранение в левое плечо из аркебузы. Гиз, обнаруживший Бурбона распростертым на земле, поднял его и велел отнести к хирургам. На первый взгляд рана не казалась смертельной, но, несмотря на мучительные попытки врачей, пулю так и не обнаружили. Амбруаз Парэ, который в свое время пользовал Генриха II на его смертном ложе, обеспокоился. Впоследствии он писал: «Г-н де ла Рош-сюр-Йон, особенно любивший короля Наваррского, отозвал меня в сторонку и спросил, не смертельна ли рана. Я отвечал, что так оно и есть… Он спросил других [хирургов]… и они ответили, что очень надеются: король, их господин, поправится, и это доставило принцу большую радость».

Екатерина прибыла к ложу Бурбона, взяв с собой Гиза и кардинала де Бурбона, брата Антуана. Лекари и хирурги уверяли их, что больной поправится. Один Амбруаз Парэ был настроен пессимистически и позднее писал: «Я не собирался изменять свое мнение до тех пор, пока не увижу признаки настоящего выздоровления». Пока лекари совещались, к радости католиков, Руан был взят. Раненый Бурбон попросил, чтобы его внесли в город через брешь в воротах Сент-Илер, поэтому стену его комнаты сломали, и победоносные воины внесли его в город. Вскоре выяснилось, что диагноз Парэ оказался верным: рана воспалилась, началась гангрена. Хирург вспоминал, как страдал Бурбон: «Было необходимо вскрыть рану на руке, из которой шел запах столь отвратительный, что многие люди, не в силах выносить зловоние, были вынуждены оставить комнату». К несчастью, гной выпустить не удалось, пациент бредил, лихорадка все усиливалась. Он попросил, чтобы его увезли из Руана, где воздух отличался спертостью, и прокатили по Сене на галере. Конец его приближался, и Бурбон перед лицом смерти вел себя столь же нерешительно, как и в жизни. И католики, и протестанты, желая духовного спасения высокородного господина, оспаривали друг у друга его душу. 9 ноября он исповедался католическому священнику, но на следующий день, придя в сознание, объявил: «Я желаю жить и умереть как лютеранин». В ночь на 17 ноября, спустя месяц после ранения, смерть — единственное, в чем Бурбон мог быть уверен, — пришла за ним. Его последние слова были обращены к итальянскому камердинеру, которого он очень любил. Схватив его за бороду, Бурбон прошептал: «Служи моему сыну хорошо, и пусть он как должно служит королю».

[42] Гостия — причастие у католиков, пресный хлеб, символизирующий Тело Христово. — Прим. ред.