Екатерина Медичи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

15 сентября 1556 года герцог Альба, вице-король Неаполя при Филиппе, предпринял атаку на область Кампаньи. Эта вылазка была спровоцирована папой, который хотел разжечь войну, чтобы вынудить Францию поддержать его без дальнейших промедлений. Однако Альба приближался к Риму с небывалой скоростью, и не успел его святейшество, испуганный, обратиться к Генриху, как войска императора уже угрожали Вечному Городу. Генрих отправил туда Франсуа Гиза, который, кроме спасения папы, решил еще и захватить Неаполь. Екатерина немедленно занялась добыванием денег и людских ресурсов среди итальянских изгнанников, дабы поддержать экспедицию Гиза. Итальянские союзники герцога, Эсте и Карафа, только спорили о целях кампании и при встрече в феврале 1557 года каждый отстаивал свои интересы. Устав от союзнических распрей, Гиз, отложив вопрос с Флоренцией, двинулся на Неаполь, но ему по-прежнему не хватало людей, снабжения и денег. Услышав, что папа-предатель собирается заключить сепаратный мир с Альбой, Пьеро Строцци вывез двух внучатых племянников Карафы во Францию в качестве заложников. Когда он прибыл в Санлис, где его ожидали Генрих и Екатерина, королева, обедавшая в момент его появления, забыв о церемониях, бросилась обнимать кузена. Король и королева провели остаток вечера, обсуждая военные планы со Строцци, ныне совершенно оправдавшимся в глазах короля, после чего Пьеро вернулся наводить порядок в своем отечестве.

Покуда Гиз решал итальянские проблемы, союзник Филиппа, Эммануил-Филиберт Савойский, вторгся в северную Францию. Монморанси и его армия встретили его у Сен-Кантена в Пикардии. Эта мощная цитадель приблизительно в восьмидесяти милях от Парижа расположена в устье реки Сомм, протекающей вдоль северо-восточной границы Франции с Империей. Сражение началось 10 августа 1557 года; коннетабль был разгромлен наголову. Несмотря на то, что Сен-Кантен не пал, он оказался полностью окружен, и французская армия капитулировала. Монморанси попал в плен, а уцелевшие в бою дворяне оказались в плену вместе с командующим. Среди них были самые влиятельные люди Франции, включая придворных Генриха.

Генрих, находившийся в одиночестве в сорока пяти милях от места битвы, в Компьене, принял новости спокойно. Екатерина, снова назначенная регентшей, уже находилась в Париже. Город охватила паника, ибо людям некуда было скрыться от врага, угрожавшего столице. Королева, проявив беспримерное мужество и стойкость, помогала унять объятый ужасом люд. Генрих, лишившийся обычного круга советников, всего лишь с двумя оставшимися при нем секретарями, подписывал самые необходимые бумаги. Он издал два жизненно необходимых приказа. Прежде всего, зная способность жены находить поддержку и помощь в народе, он сообщил ей, что нужно собрать у парижан денег, без которых невозможно обеспечить новое войско. А также он приказал незамедлительно отозвать Франсуа Гиза, своего лучшего полководца, из Италии.

Екатерина и ее невестка Маргарита появились в Парижской ратуше 13 августа 1557 года. Обе женщины и их свита были в черных траурных одеждах. Екатерина рассчитывала, что это создаст должный настрой у присутствующих. В своем первом знаменательном публичном выступлении она сумела искусно сыграть на чувствах перепуганных слушателей, настроенных враждебно. Она ничего не приказывала, но воззвала к помощи. Ее сдержанная речь успокаивала. Упомянув об угрозе, нависшей над всеми, она попросила людей «стать королю поддержкой и опорой». Непривычные к столь ласковым и мирным речам власть имущих, «добрые буржуа» Парижа, пошумев и поспорив, приняли ее предложение. Лишь несколько мгновений пришлось ждать Екатерине, после чего она получила единодушное согласие собрать людей и деньги от «всего города и предместий, без исключения, — сумму в три сотни тысяч ливров». Екатерина сердечно благодарила своих «добрых подданных», и голос ее звенел от слез.

29 августа город Сен-Кантен пал, несмотря на горячие заверения племянника Монморанси, адмирала Гаспара де Колиньи[36], что продержится не менее десяти недель. Генрих рассчитывал на то, что Филипп не посмеет двинуться на Париж, если за спиной у него останется не сдавшийся гарнизон. Новый удар вызвал еще большую панику, ведь теперь путь на столицу был свободен для врагов. Генрих велел вывезти из Парижа ценные вещи и священные реликвии, чтобы уберечь их от разграбления. А людям было велено спасаться бегством.

Возвращение из Италии Гиза вселило в сердца надежду. При первой встрече герцог пал на колени перед королем. «Государь встретил его с такой любовью и такой сердечностью, что, казалось, невозможно было разъединить их объятия». Гиз явился с частью лучших солдат и офицеров Франции, включая Монлюка и Пьеро Строцци. Его назначили королевским наместником, а его брат, кардинал Лотарингский, принял на себя многие из обязанностей плененного Монморанси. Филипп, отказывавшийся поверить в собственный успех при Сен-Кантене, не сумел воспользоваться плодами победы и не двинулся на Париж. Он оттягивал это решение, захватывая беззащитные городки в округе, а потом и вовсе распустил часть войск, не предполагая, что французы сумеют достаточно быстро оправиться от нанесенного им удара. Его отец, бывший император, в своем уединенном убежище в Испании беспрестанно допытывался у придворных: «Он еще не в Париже?» Вероятно, Филипп считал, что для него будет уже слишком, если он осадит столицу Франции, опасаясь попасть в положение, когда-то пережитое его отцом: «Он-то вступил во Францию, угощаясь фазанами, но уж покидал ее, жуя одни корешки». Поскольку сезон военных действий завершился, Филипп, ошибочно считая, будто от французов не стоит ждать беды, вернулся в Брюссель.

Генрих же решил предпринять маневр, который поможет ему отомстить за унижение при Сен-Кантене и вырвать последние английские занозы, оставшиеся в теле Франции после Столетней войны. Он захватит Кале, столь долго удерживаемый в руках врага. Этот плацдарм на чужой земле был особенно дорог сердцу жены Филиппа, королевы Марии Английской, и нападение на Кале, должно было стать своего рода костью в горле испанской королевы и ее супруга. Это был резкий и неожиданный шаг. Город считался неприступным, да и погода не благоприятствовала подобной экспедиции. Даже Гиз скептически относился к этому плану. Строцци был послан проверить фортификационные сооружения и, после его доклада, Генрих решил двинуться вперед. Эффект неожиданности он полагал столь важным, что полностью проигнорировал предостережения своих командующих. Гиз должен был вести наступление на город, над воротами которого развевалось знамя с грозным предупреждением: «Тогда лишь французы захватят Кале, когда сталь и свинец смогут плыть по волне». После блестяще проведенного штурма 8 января 1558 года командир гарнизона сдал город. Генрих и Екатерина были на свадебном пиру в замке Турнель в Париже, когда прибыли новости о победе. Радости народа не было предела. Генрих поехал на место военных действий, взяв с собой дофина и оставив Екатерину заниматься государственными делами.

Особенно отличился во время штурма Пьеро Строцци, сражавшийся с великим мужеством. Его прежние, зачастую провальные акции были забыты, и он удостоился почестей и награды от короля. Екатерина была оправдана за свою неизменную поддержку кузена. Герой дня, Франсуа Гиз, получил главную награду: Генрих решил безотлагательно устроить свадьбу его племянницы Марии, королевы Шотландской, с дофином Франциском. Екатерина привезла всех королевских детей в Париж на пышную церемонию бракосочетания, имевшую место 24 апреля 1558 года. Монморанси, все еще находясь в испанском плену, пытался предотвратить этот, крайне нежелательный для него, союз между Гизами и королевским домом. Он предложил Генриху, чтобы невестой дофина стала сестра Филиппа, а Елизавету Французскую выдали замуж за помешанного сына Филиппа, дона Карлоса. Хотя что-то в Генрихе откликнулось на этот замысел, он тем не менее решил следовать первоначальному плану, к тому же предложения коннетабля не нашли отклика у испанцев, а победитель при Кале должен был получить награду.

Гиз сам разрабатывал детали праздника. Особое внимание уделялось тому, чтобы обратить внимание народа на сияющую красоту пятнадцатилетней невесты и ее четырнадцатилетнего жениха. К сожалению, дофин, имевший нездоровый вид и одутловатое лицо, вечно шмыгающий носом, стоя подле своей горячо любимой юной супруги, которая была гораздо выше его ростом, вряд ли производил приятное впечатление. Был издан указ, что отныне юные супруги будут именоваться королева-дофина и король-дофин, дабы напоминать людям, что дофин Франциск является к тому же еще и королем Шотландии. Среди фантастических забав и развлечений этой свадьбы был банкет, на который принесли двенадцать игрушечных лошадок, позолоченных и посеребренных, дабы царственные принцессы и детишки-Гизы могли покататься. Сверкающие скакуны тянули повозки, в которых сидели певцы в одеждах, украшенных драгоценностями, и услаждали слух гостей дивной музыкой. Следом появились шесть кораблей с серебряными парусами и заскользили по полу бальной залы. Кавалеры вступали на борт, причем им разрешалось приглашать даму по своему выбору. Франциск пригласил свою мать, а Генрих выбрал новую невестку.

А спустя три недели после этого роскошного торжества в Париже состоялась демонстрация протестантов, длившаяся несколько дней и ставшая предвестником грядущей религиозной катастрофы. 3 мая 1558 года четыре тысячи реформатов выступили маршем от набережной Пре-о-Клерк в Париже. К возмущению горожан-католиков, среди толпы демонстрантов то тут, то там виднелись представители знати, а группу, поющую псалмы, возглавлял ехавший верхом Антуан де Бурбон. Генрих ответил на это выступление указом от 18 мая, запрещавшим процессии с пением псалмов на публике и публичные же моления. Девятью месяцами раньше разъяренная толпа разогнала молитвенное собрание кальвинистов на улице Сен-Жак, и 132 человека подверглись аресту, среди них — несколько дворян. Участие дворянства в движении реформатов казалось Генриху особенно возмутительным. Он считал это отвратительным и непостижимым извращением. В июле 1557 года король издал Компьенский эдикт против кальвинистов — не упоминавший о лютеранах, ибо очень многие его союзники, наемники и банкиры были германскими лютеранами — но был вынужден отложить приведение эдикта в действие, ввиду сопротивления народа в пределах его королевства и все более неблагоприятной международной обстановки.

Кальвин обосновался в Женеве и, действуя через агентов, создал жизнестойкую организацию, привлекающую прозелитов энергичнее, нежели ранние протестанты. Теперь его эмиссары тайком проникали во Францию и распространяли новую доктрину. Репрессивные меры, направленные против них, предусматривали, в частности, смертную казнь без права апелляции для пасторов-проповедников и для тех, кто привозил из Женевы протестантскую литературу. Это касалось также всякого, кто подстрекал народ к религиозным беспорядкам. В то же самое время Генрих обратился к папе Римскому за разрешением создать французскую инквизицию. Возглавить эту организацию было поручено трем кардиналам: Шарлю Лотарингскому, Шарлю Бурбону (брату Антуана) и племяннику Монморанси, Шатильону. Кардинал Лотарингский и ранее являлся де-факто главой французской инквизиции, но Генрих испытывал затруднения с магистратами, которые игнорировали авторитет инквизиторов. Светским судам дали дополнительные полномочия в преследовании кальвинистов, но дело двигалось медленно, ибо никто не понимал, в какие инстанции следует обращаться в случае необходимости ужесточения мер. Однако было ясно: чтобы остановить развитие этой язвы, Генриху нужен мир, — тогда эдикт можно будет внедрить в жизнь и пойти войной против еретиков.

Между тем 20 июня Гиз захватил город Тионвиль, удерживаемый Филиппом, хотя этот военный триумф стал днем трагедии для Екатерины. Ее обожаемый Пьеро Строцци был убит выстрелом из аркебузы со стены цитадели. Он принял смерть так же эксцентрично, как проводил жизнь. Когда Гиз увидел своего друга и боевого собрата смертельно раненым, он подхватил умирающего Строцци, восклицая: «Моли Иисуса, пускай он примет тебя в свои объятия». На что Строцци ответил: «Какого Иисуса? Бога ради, не пытайся обратить меня. Я отрекаюсь от Бога, радость покинула меня». Набожный герцог, пораженный этим воплем души, не сдавался и умолял Строцци просить Господа о прощении, ибо близок час, когда он предстанет пред ним Строцци же отвечал: «Но зачем? Ведь я буду там же, где содержатся остальные, все, кто умер за последние шесть тысяч лет». С этими словами он скончался, оставив Гиза в глубокой печали. Екатерина и Генрих тяжело переживали эту утрату и позаботились обеспечить вдову и сына Строцци всем необходимым.

Затянувшееся пребывание Монморанси в плену сильно тревожило Генриха. Диана также сожалела о потере равновесия, которое обеспечивал коннетабль в противовес дому Гизов. Венецианский посол писал: «Причина теперешней вражды и разрыва отношений между нею и кардиналом Лотарингским в том, что она сохранила весьма тесную связь с коннетаблем: их можно считать единым целым». Однако, и находясь в плену в Генте, коннетабль мог быть полезен: по сути, он обеспечивал неофициальные переговоры о мире. В конце концов, кто же лучше него знал намерения своего повелителя и влиял на них? Филипп испытывал недостаток в деньгах и знал, что Генрих нуждается в мире так же отчаянно, как и он сам, поэтому приветствовал помощь Монморанси. Коннетабля очень беспокоили мысли о том, что происходит при французском дворе без его участия, хотя Генрих и высылал ему подробнейшие письма обо всем, полные заверений в искренней любви. Диана присоединялась к Генриху и добавляла собственные слова утешения. Сент-Андре был тоже в плену, как и племянник коннетабля, Колиньи.

Король начал охладевать к Гизам, которые, осознав свою неподконтрольность, принялись усердно удовлетворять семейные интересы. Генрих обвинил герцога в том, что тот уговорил его ввязаться в последнюю авантюру с Италией, и открыто объявил, что устал от безграничной алчности семейства. Генрих и сам не ожидал, что сумеет так разгневаться на Гизов, хотя тут и было от чего прийти в раздражение. Екатерина же, со своей стороны, оставалась стойкой приверженкой как Гизов, так и итальянской кампании. Она беспокоилась, что отказ от итальянских притязаний ляжет пятном на репутацию Франции, и впервые за все годы брака, целых три месяца держалась в стороне от мужа. Она присоединилась к нему лишь в октябре 1558 года, непосредственно перед возвращением коннетабля, которого Филипп отпустил на время под честное слово.

Воссоединение Генриха и его старого наставника 10 октября 1558 года было трогательным и патетическим. Генрих буквально каблуки сбил, бегая к окнам и высматривая коннетабля. Наконец он решил выехать ему навстречу. И вот появился Монморанси — один, верхом на лошади. Двое мужчин обнялись, словно отец и сын. К вящему облегчению коннетабля, они лишь вскользь коснулись катастрофы в Сен-Кантене — внушительного поражения, по масштабам напоминавшего проигрыш при Павии. После этого оба принялись поносить Гизов, их жадность, хищные замашки и амбициозность. Коннетабль переночевал в королевской спальне, и Генрих был безутешен, когда, спустя два дня, коннетаблю пришлось вернуться обратно в плен.

После серьезных препирательств и неоднократной перемены решений Генрих согласился подписать мирный договор, выгоды которого впоследствии бурно обсуждались. Самыми важными статьями договора при Като-Камбрези были, в общих чертах, следующие: Франция удерживает Кале в течение восьми лет, после чего необходимо либо выплатить контрибуцию, либо вернуть город. К Франции также переходят три епископства: Мец, Тул и Верден. Все французские позиции в Тоскане отходят к герцогу Манту анскому или герцогу Флорентийскому, Козимо Медичи. Испанские права на Милан и Неаполь будут признаны, а Брессе, Савойя и Пьемонт возвращены герцогу Савойскому. Единственным французским завоеванием в Италии остаются маркизат Салюццо и пять крепостей в Пьемонте, включая Турин. В подкрепление договора предлагалось заключить два брачных союза. Старшая дочь Генриха и Екатерины, Елизавета, должна была выйти замуж за Филиппа Испанского, вдовца, ибо Мария Тюдор умерла 17 ноября 1558 года. Герцог же Савойский согласился считать своей невестой сестру Генриха, Маргариту. Короче говоря, Генрих отдавал все приобретения и драгоценные владения в Италии за территории и мощные укрепления вдоль северо-восточной границы своего королевства, хотя в то время его подданные вовсе не так воспринимали этот договор. Сегодня одна из наиболее распространенных точек зрения заключается в том, что «договор при Като-Камбрези был стратегическим сокращением территорий, сделавшим Францию менее уязвимой».

Екатерина была потрясена, услышав условия договора. Упав на колени перед мужем, она молила его не ратифицировать договор. Она отреклась от коннетабля со словами: «Он не принес нам ничего, кроме вреда», на что Генрих отрезал: «Весь вред был причинен теми, кто посоветовал мне нарушить Восельское перемирие». Гиз заявил, что скорее согласится, чтобы ему отрезали голову, нежели признает договор «почетным и выгодным его величеству». Спустя несколько месяцев он все твердил королю: «Клянусь вам, сир, зло утвердилось на этом пути. Даже если бы в течение последующих тридцати лет вы лишь теряли, и тогда не утратите так много, как нынче, за один раз». Возмущенный, герцог покинул двор в канун Рождества 1558 года. Старшие командиры армии Генриха также сомневались относительно правильности договора. Их чувства разделяли многие. Екатерина понимала, что большая часть вины лежит на Диане. Однажды та явилась в покои королевы и, застав Екатерину за чтением, вежливо поинтересовалась, что это за книга. Королева же, как говорят, ответила: «Я читаю хроники Франции и обнаруживаю, что во все времена случалось, что делами королей заправляли их шлюхи».

Тем не менее равновесие сил при дворе сохранялось; обеим партиям достался повод для торжества. Гизы ликовали, когда дочь Генриха и Екатерины Клод вышла замуж за юного герцога Шарля Лотарингского. Пышная церемония была проведена в соборе Нотр-Дам 22 января 1559 года. А несколько дней спустя Монморанси скрепил пакт с Дианой тем, что женил своего сына Анри на ее внучке, Антуанетте де Ла Марк. Екатерина сопровождала мужа на празднества в замке коннетабля в Экуане. Еще раньше, в 1558 году, король почтил коннетабля, выдав свою овдовевшую внебрачную дочь Диану за старшего сына Монморанси, Франсуа. Монморанси был счастлив столь близко породниться с королевской семьей. Весьма любимая своими единокровными братьями и сестрами, новая невестка коннетабля была не только красива и добра, но более всех прочих детей унаследовала лучшие из достоинств отца.

Непопулярный договор при Като-Камбрези был официально ратифицирован 3 апреля. Теперь Генрих мог сконцентрировать усилия на устранении «протестантской заразы» с лица земли. Незадолго до подписания двух брачных контрактов (сестры Маргариты и дочери Елизаветы), предусмотренных договором, 10 июня Генрих без предупреждения появился на mercuriale, ежеквартальной проверке судейских чиновников, многие из которых подозревались в еретичестве. Судейские не могли скрыть изумления, когда увидели прибывшего короля, а вместе с ним — кардинала Лотарингского, коннетабля и прочих вельмож. Король заговорил первым, объяснив, что сейчас, когда страна заключила мир, еретики подлежат осуждению и наказанию. Затем попросил присутствующих продолжать собрание. То, что он услышал, заставило его потерять дар речи. Некоторые из советников, особенно Анн дю Бург, критиковали богатых священнослужителей, игнорировавших свою паству. Кардинал безмолвствовал, Монморанси же резко вмешался в обвинения дю Бурга. Тот, невзирая на окрики, продолжил речь, осуждая сожжение еретиков: «Негоже осуждать тех, кто из пламени призывает имя Иисуса Христа. Как же так?! Преступления, кои подлежат наказанию смертью, — богохульство, адюльтер, мерзкий разврат… день ото дня остаются безнаказанными… и день за днем изобретаются новые казни для людей, единственное преступление коих состоит в том, что они в свете Священного Писания узрели испорченность Римской Церкви!». Разъярившись, король приказал арестовать дю Бурга и еще четверых советников сразу по завершении собрания. Позже троих отпустили, но дю Бурга судили и приговорили к смерти. Генрих воспринял его речь как личное оскорбление и намек на его отношения с Дианой.

Хотя Диана по-прежнему царила в личной жизни Генриха, его сексуальные аппетиты теперь все чаще удовлетворялись краткими связями с куртизанками, с которыми он встречался тайно, для маскировки закутываясь в плащ и скрывая лицо. Камердинер Гриффон караулил снаружи у дверей спальни, пока его величество развлекался с «прекрасными незнакомками». Шестидесятилетняя любовница смотрела сквозь пальцы на эти интрижки, Екатерину же они беспокоили куда меньше, нежели постоянное доминирование Дианы. Венецианец Джованни Капелло (очередной посланник при французском дворе) так описывает королеву в год ее сорокалетия. «Платье ее всегда великолепно, манеры царственны», правда, сокрушается посланник, «ее вряд ли можно назвать привлекательной, кроме случаев, когда лицо скрыто вуалью». Он продолжает: «Рот ее слишком велик, глаза слишком выпуклы и бесцветны для красивой женщины, но зато держится она с большим достоинством, обладает статной фигурой, прекрасной кожей и исключительной формы руками. Манеры ее очаровательны, и она всегда одаривает каждого из гостей приятной улыбкой или несколькими тщательно подобранными словами». Венецианский посол, Микеле Соранцо, описывает Екатерину в своем донесении 1558 года. Он пишет: «Лицо королевы Екатерины слишком широкое, хотя тело ее пропорционально. Она крайне великодушна, особенно с итальянцами. Она любима всеми, сама же более других любит короля, ради которого превозмогает любую усталость. Король почитает ее и доверяет ей… то, что она родила десятерых детей, во многом определяет его привязанность к ней».

Дети были радостью Генриха, он был добрым и любящим отцом. Он играл с ними и наблюдал за их играми, с гордостью следил за их достижениями. Екатерина, которой весьма мешало воцарение Дианы в королевской детской, была преданной матерью-защитницей, она заботилась о здоровье, обучении и воспитании детей, но все-таки страдала от невозможности стать ближе к детям, как Генрих. После его смерти, однако, она обрушила всю нерастраченную любовь на единственного ребенка, своего любимца, Эдуарда-Александра, позднее — герцога Анжуйского, которого называла «мое драгоценное око». Они с Генрихом каждому из детей давали подобные ласковые прозвища, но ими пользовалась также и фаворитка, и от этого милые маленькие услады материнства лишались всякого очарования. Ничто, казалось, не принадлежало одной Екатерине, всюду ощущалось развращающее влияние Дианы. Конечно, королева внушала детям благоговение, уважение, они старались доставить ей удовольствие, но когда они искали сердечного тепла, то обращались к отцу.

Супруги установили при своем дворе особые требования к нормам этикета. В отличие от отца, Генрих настоял на том, чтобы придворные старались блюсти внешние приличия, и, если какой-либо молодой человек делал попытку добиться расположения одной из «девушек» Екатерины, она всегда защищала добродетель своих дам и их репутацию. Многим чересчур пылким воздыхателям пришлось охлаждать свою страсть вдали от двора, пока не уляжется ярость королевы. Равно же, когда Екатерина обнаруживала, что одна из юных дам утратила честь, ее гнев мог быть ужасен. Одна несчастная девушка, мадемуазель де Роган, спала с любовником, когда в спальню вошли люди и разбудили ее. Она открыла глаза и обнаружила королеву, Диану и жену коннетабля, стоящих вокруг кровати. Разъяренная королева вскричала: «Как ты могла так опозорить меня?!» И возмущенные матроны погнали бедняжку к королю, коннетаблю и кардиналу Лотарингскому, которые поддержали требование Екатерины отослать девушку, оказавшуюся беременной, прочь. Позднее этикет при дворе стал гораздо гибче, и зачастую королева сама использовала чары придворных дам для достижения политических целей.

Екатерина и в зрелом возрасте любила охоту и тратила огромные суммы на свои конюшни и лошадей. Брантом писал: «Она была отличной, бесстрашной наездницей, держалась в седле с легкостью и первой села на лошадь по-мужски… только после шестидесяти она перестала ездить верхом, и по мере того, как здоровье ее слабело, весьма об этом тосковала. Одним из главнейших ее удовольствий была быстрая и дальняя езда, хотя она частенько падала с лошади». Она часто брала с собой на прогулки арбалет, на случай, если попадется какая-нибудь дичь, и достигла совершенства в стрельбе. Пожалуй, одной из главных причин ее любви к охоте было то, что здесь она имела редкую возможность побыть с мужем без Дианы. Фаворитка, столь любившая упоминать об аллегорической связи между собой и античной богиней-охотницей, могла себе позволить лишь небольшую утреннюю прогулку верхом ради моциона, и, несмотря на ношение маски (распространенный в то время обычай), не желала рисковать: ведь лицо могло обветриться и даже приобрести загар, свойственный охотнице!

В дни охоты королева собирала в своих покоях кружок, который Генрих непременно посещал. Коннетабль, Диана и Гизы также имели обыкновение посещать это чинное собрание, где не было ни музыки, ни развлечений. Эти ассамблеи являлись собственным способом Екатерины поддерживать отношения и знакомиться с придворными. К трем часам кружок чаще всего распускался, и придворные шли играть в игры, такие, как «путаница», либо смотрели, как король и придворные фехтуют или играют в мяч. В послеобеденные часы, отведенные для развлечений, королева часто устраивала сборища иного рода, с музыкой и танцами. Генрих также приобрел привычку проводить час-другой наедине с женой, прежде чем отправиться в постель, что обычно происходило в десять часов.

Между тем в напряженной обстановке противостояния Гизов и Монморанси, Дианы и Екатерины приближался день свадеб для скрепления мирного договора. Диана, которая благодаря выгодным бракам дочерей и внучки стала союзницей обеих партий, чувствовала себя застрахованной. Важнее всего было то, что Генрих по прежнему находился целиком в ее власти и был ей безмерно предан. Правда, религиозные распри внесли раскол даже в столь тесный кружок вокруг короля. Племянник Монморанси, д'Андело, принял новую веру, ходили слухи и про его брата, Гаспара, адмирала де Колиньи, — он якобы тоже переметнулся к протестантам за время пленения, хотя открыто еще не высказывал своих взглядов. Король чаще всего старался не замечать изменений, столь близко его касавшихся, но это становилось все труднее. Шаг от ереси до измены был ничтожно мал…

Екатерина с превеликой радостью восприняла церемонию условного брака ее тринадцатилетней дочери Елизаветы, прозванной в Испании Изабель де ла Пас[37], с доверенным лицом Филиппа Испанского. Купеческая кровь Медичи теперь смешается с голубой кровью Габсбургов — величайшей династии монархов Европы. Екатерина чувствовала, как, благодаря этому, смывается пятно ее собственного происхождения. Но ее беспокоил приближающийся турнир. Генрих неважно себя чувствовал все лето, страдая головокружениями, — должно быть, сказывалось напряжение и нервное переутомление, связанное с поражением при Сен-Кантене. 29 июня сон королевы был ужасен: она увидела Генриха на турнире, лежавшего на земле с залитым кровью лицом. Все попытки отговорить его от участия прошли впустую, и на следующий день ее пророческий кошмар сбылся. На ее глазах король падает наземь, пораженный копьем Габриэля Монтгомери. В течение следующих десяти дней она дежурила у постели умирающего мужа, который испустил дух 10 июля 1559 года. Ее скорбь сдерживало только сознание того, что теперь безопасное будущее детей зависит от нее, что она должна хранить память о Генрихе и продолжать его дела.

Жадные до власти фавориты ее умершего мужа, и ранее пытавшиеся манипулировать своим положением, могли сделаться опасными для нее лично, если она позволит им это. Гизы, всего несколько месяцев назад едва избежавшие немилости за противостояние мирному договору при Като-Камбрези, теперь считали, что их время пришло. Они поддерживали нового короля, Франциска II, — ведь их племянница, Мария, стала теперь королевой Франции, — и, чтобы избежать происков врагов, поторопились увезти юную королевскую чету из замка Турнель. Монморанси, расстроенному утратой власти, оставалось только наблюдать со стороны, как де-факто новые правители Франции направляются в Лувр, повернувшись спиной к нему и его партии. Диана покинула Париж, опасаясь за себя и свое богатство.

Традиция требовала, чтобы Екатерина оставалась рядом с телом мужа, но она, справившись с горем, решила не рисковать и сочла нужным присоединиться к Гизам в их «побеге к власти». Она желала, будучи матерью пятнадцатилетнего короля, стать непременной участницей их планов и правящего совета, в коем теперь нуждалась Франция. Все понимали, что болезненный мальчик не в состоянии один нести тяготы правления. Один шут назвал смерть Генриха и передачу власти его сыну «кануном трех королей», имея в виду не библейских трех волхвов, а Франциска II, Франсуа Гиза и Шарля, кардинала Лотарингского. Но триумвират не может долго управлять страной, и Екатерина решила: с ее помощью сын должен стать победителем в предстоящей ему борьбе за власть.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 6.

НЕПРОСТОЕ ПАРТНЕРСТВО

[36] В те времена во Франции звание адмирала присваивалось не только флотоводцам, но и командующему портами или пехотными частями на суше.

[37] Изабелла Мирная (исп.). — Прим. перев.