Екатерина Медичи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Следующая весна принесла французскому двору значительные перемены: умер кардинал Жан Лотарингский, вскоре за ним последовал его брат Клод, первый герцог Гиз. Теперь во главе семьи оставались братья Франсуа и Шарль. Один унаследовал титул герцога де Гиза, другой — должность кардинала Лотарингского; им предстояло вести династию к новым взлетам и падениям.

27 июня 1550 года в Сен-Жермене королева родила пятого ребенка, сына Карла-Максимилиана (впоследствии — Карла IX). Генрих прибыл в Сен-Жермен в конце мая и, как обычно, помогал при родах. К счастью для королевы, Диана, с ее назойливыми услугами, отсутствовала. Фаворитка упала с лошади в Роморантэне и сломала ногу. Она предпочла устроиться в своем сказочном дворце в Анэ, где могла и подлечиться, и заодно проследить за кое-какими деловыми операциями, в надежде урвать новый куш и защитить свои материальные интересы.

Пока Екатерина оправлялась после родов в Сен-Жермене, король, вопреки обыкновению, много времени проводил в королевской детской. Во время этих долгих визитов короля братья Гизы, следившие за своей юной племянницей, прослышали, будто Монморанси — их главный соперник — уделяет особое внимание леди Флеминг, гувернантке Марии. Он убеждал всех, будто отдает лишь «визиты вежливости», но многие считали, будто коннетабль «зашел намного дальше с этой дамой». Гизы немедленно известили Диану, поясняя, что, дескать, чести их племянницы будет нанесен урон, если коннетабль завел шашни с ее гувернанткой. Инструкции фаворитки были однозначны: она послала герцогу Гизу и его брату, кардиналу Лотарингскому, ключ от комнаты гувернантки, рассчитывая поймать коннетабля с поличным. К своему великому смущению, они обнаружили, что вовсе не коннетабля одаривала любовью шотландская красотка, а самого короля! Монморанси, заметив интерес Генриха к леди Флеминг, решил поддержать эту связь, дабы насолить Диане.

Согласно сообщению посла Феррары, Гизы передали все это Диане, которая, едва оправившись от перелома, явилась в Сен-Жермен и немедленно, ночью, навестила покои леди Флеминг. Она велела братьям оставаться снаружи и никому ничего не говорить. После краткого ожидания Диана увидела короля и коннетабля, выходивших из спальни гувернантки. Выступив навстречу Генриху, она вскричала: «Сир, откуда вы идете? Как могли вы предать ваших друзей и слуг Гизов, их племянницу, королеву и вашего сына, дофина?! Ему предстоит жениться на девочке, гувернантка которой — эта женщина! Что же до меня самой, я не скажу ничего, ибо честно люблю вас — как и всегда любила». Генрих, полагавший, что Диана еще в Анэ, ошеломленный, потерявший дар речи, промямлил, что он просто беседовал с гувернанткой и «ничего дурного в том нет». Его сбивчивая речь все объяснила Диане, но она решила воспользоваться случаем и обесчестить своего недруга Монморанси, сделав так, чтобы он отдувался за короля. Она обвинила Монморанси в предательстве не только Гизов, но и самого короля: при его дворе королева шотландская и племянница могущественных герцогов воспитывается «настоящей шлюхой»! Наконец Диана заявила коннетаблю — надо полагать, с большим удовольствием! — что не желает больше встречать его «на своем пути, и пускай он даже словом с ней более не обмолвится». Генрих сделал робкую попытку образумить бушующую фаворитку, но, поняв, что это приводит ее в еще большую ярость, упросил ее не передавать ничего Гизам. Французский фарс продолжался. Диана поклялась хранить случившееся в секрете от тех, кто на самом деле знал этот секрет уже давно, от тех, кто намекал ей на якобы «бесчестное» поведение коннетабля. А это более чем устраивало Диану, ведь она желала делить короля с Монморанси не сильнее, нежели этого желал коннетабль в отношении нее самой. Таким образом, до последних месяцев правления Генриха Диана использовала свое влияние на короля для помощи Гизам.

Что же касается Екатерины, то она с блеском исполнила свою роль в этом спектакле. Разыгрывая взбешенную жену, королева наслаждалась страданиями Дианы, хотя той досталась лишь малая доля того унижения, какое Екатерина терпела без малого пятнадцать лет. Правда, дело этим не закончилось, ибо король продолжал тайные визиты к леди Флеминг, которая еще и забеременела. По сути, и она, и королева практически в одно и то же время обнаружили, что носят дитя. Флеминг вела себя возмутительно, объявляя о своем положении на жутком французском всем и каждому. Брантом цитирует ее высказывания: «Хвала Всевышний! У меня ребенок короля, я так счастлив, это есть большой честь для мене». И добавляла, мол королевская «жидкость» должна обладать магическими свойствами, ибо никогда она не чувствовала себя так замечательно.

Как и многие вещи, происходящие при французском дворе, королевские любовные интрижки, по негласному этикету, являлись табуированной темой для обсуждения. Наглая и бесстыдная похвальба Флеминг, трезвонившей на каждом углу о том, что король был ее любовником и отец ее ребенка, означала, что игру в вежливое притворство следует отложить. И немедленно Екатерина и Диана сработали вместе — слаженно и энергично — сделав жизнь короля столь невыносимой, что он, в конце концов, отослал леди Флеминг прочь. Когда же у нее родился сын, король признал мальчика своим и дал ему имя Анри и звание шевалье д'Ангулема. Бастард воспитывался вместе с остальными королевскими детьми, став впоследствии главным приором Франции. Если не считать способности писать лирические вирши, он был известен своей исключительной жестокостью, особенно в ночь Святого Варфоломея, а позже, в 1586 году, его убили на дуэли. У Генриха был и еще один незаконнорожденный сын, появившийся на свет в 1558 году. Мать ребенка, Николь де Савиньи, была замужем, поэтому король не мог признать этого мальчика, но тот все равно получил имя Анри и принял титул Сен-Реми, принадлежавший мужу-рогоносцу. Впоследствии Генрих III выплатил единокровному брату вознаграждение в 30 тысяч экю и даровал право на три золотые лилии в гербе[35].

Много лет спустя после скандала с Флеминг Екатерина упоминала о ней в письме к своему зятю, Генриху Наваррскому, заведшему интрижку с одной из фрейлин своей жены Марго. Та прогнала женщину за бесстыдную демонстрацию этой связи, а Генрих пришел в ярость. Этот документ представляет собой особый интерес, ибо в «Письмах» Екатерины Медичи сохранилось мало упоминаний о Диане де Пуатье, герцогине Валантенуа. Вот что она пишет:

«Я понимаю, вы не первый муж, который отличается молодостью и несдержанностью в таких делах, но я полагаю, что вы первый и единственный, кто, позволив себе такого рода связь, употребил недостойные слова в адрес жены. Я имела честь быть замужем за королем, моим господином и вашим государем, так вот для него не было ничего более неприятного, чем обнаружить, что до меня дошли новости такого рода. И, когда мадам де Фламин носила дитя, супруг мой нашел весьма уместным отослать ее, и никогда он не выказывал своего нрава, не произнес ни единого недоброго слова. Что же до мадам де Валантенуа, то она, равно как и мадам д'Этамп, вела себя всегда с честью и достоинством, но, ежели кто-то поднимал шум или скандал, государь бывал очень недоволен и не желал, чтобы шум этот дошел до меня».

Ребенок, которого Екатерина носила в то же время, что и «Ла Фламин», родился 19 сентября 1551 года, точнее, в двадцать минут первого часа этого дня, и потому день рождения ребенка всегда отмечали 18-го. Младенец, получивший при крещении имя Эдуард-Александр, позднее был известен как Генрих, герцог Анжуйский, а впоследствии — Генрих III. Этого сына Екатерина любила больше всех прочих, она буквально поклонялась ему, когда он вырос. Его рождение совпало с новой полосой вражды с испанским императором Карлом V и бесчестием обожаемых кузенов Екатерины, Строцци. Несмотря на занятость Генриха домашними делами, он не мог забыть о своей ненависти к заклятому врагу, императору, а теперь мог выражать ее в полной мере. Генриха вдохновляли на эту борьбу Гизы и Екатерина, побуждаемая политическими интересами и патриотическими чувствами.

Генрих начал правление с открытого оскорбления императора. Так как Карл V был одновременно и графом Фландрским, то есть формально вассалом короля Франции, Генрих повелел Карлу явиться к нему на коронацию и принести вассальную присягу. Такая бесцеремонность разъярила императора, который ответил, что был бы рад это сделать, но, пожалуй, прихватит с собой отряд из 50 тысяч солдат, дабы преподать Генриху урок хороших манер. Вскоре после этого, когда король готовился к взятию Булони, Карл послал ему сообщение, предупреждая: если Генрих будет продолжать в том же духе, то он явится и «проучит юнца». Оппонент не остался в долгу, обозвав императора «старым дураком». Обмениваясь язвительными письмами с врагом, король занялся тем временем сбором войска и оборонительными укреплениями. После избрания папой Юлия III вопрос с Пармой вновь замаячил на горизонте: новый папа поддержал требование Карла возвратить ему Парму, бывшую в то время в руках Оттавио Фарнезе. Фарнезе обратился за помощью к Генриху, который, вдохновляемый Гизами и Екатериной, подписал в мае 1551 года договор, обещавший семье Фарнезе помощь в удержании герцогства.

Екатерина видела в военной интервенции на полуостров возможность объявить себя законной наследницей Козимо Медичи, герцога Флорентийского и вассала императора. Идея захвата земли, принадлежавшей его жене по праву наследования (по отцовской линии), вдохновляла Генриха, надеявшегося также восстановить номинальную республику под контролем Строцци, зависимую от Франции, чтобы подготовить трон герцога для одного из своих сыновей. Ведь было необходимо иметь в виду растущее количество мальчиков в королевской детской. Гизы всегда больше интересовались итальянскими завоеваниями, нежели английскими, ибо их предки «воображали себя королями Неаполя, Сицилии и Иерусалима, ввиду происхождения от герцогов Анжуйских». Несомненно, бдительное око Генриха прежде всего следило за северными частями Италии и «владениями» его жены в Тоскане, и все же интерес Гизов к южным землям был не чужд и ему.

Юлий III объявил Оттавио Фарнезе бунтовщиком и официально лишил его права на герцогство Пармское, потребовав вернуть его императору. Когда в июне 1551 года между Пармой и Папской областью разразилась война, обе стороны опирались на поддержку могущественных соперников. В войсках, отправленных из Франции, был и Пьеро Строцци. Обстановка оставалась напряженной до самой зимы; ни Франция, ни Империя еще официально не объявили друг другу войны. Пока они считались лишь союзниками воюющих партий — Папской области и семейства Фарнезе. Но одной искры хватило бы, чтобы разжечь пламя открытого противостояния между врагами.

Так как никаких сдвигов в решении конфликта не происходило, папа объявил, что желает мира, и военные планы стали в Италии непопулярны. Монморанси, учуяв удобный момент, стал осуждать придворных итальянцев, которые подстрекали Генриха включиться в борьбу за итальянские территории. Это были неприкрытые нападки на семью Строцци, на саму Екатерину, да заодно и на Гизов. За два дня до того, как Екатерина произвела на свет герцога Анжуйского, случился загадочный инцидент с ее кузеном, Леоне Строцци. Его ставка находилась в Марселе, но внезапно он бежал оттуда на Мальту, прихватив две французские галеры, причем один из его подчиненных, по имени II Corso (Корсиканец) был убит; по-видимому, этот человек затевал заговор против Строцци. Покинув свой пост, Строцци дал повод обвинить себя в измене, убийстве, трусости и дезертирстве. Это поставило под угрозу не только его семейство, но также и саму королеву, которая продвигала кузенов, как только могла. Очень немногое известно о том, что произошло на самом деле и отчего вспыхнул бунт, но Екатерина хорошо понимала, какой удар нанесен ее семье бегством Леоне. Она уже готовилась к родам, но, поднявшись с постели, немедленно приняла меры, стремясь ограничить нанесенный ущерб. Она бросилась к ногам короля, моля о милосердии, а коннетабля сумела привлечь на свою сторону, показывая, как ее разгневало случившееся.

Она писала Монморанси, что «очень, очень возмущена», добавляя: «Я молю Господа, чтобы он утонул… лучше бы Он забрал его к себе до побега, но я верю, что он осознает свою ошибку и не останется жить, и это было бы лучшей из новостей, ибо я уверена, что он действовал не из дурных побуждений». К несчастью, Леоне не обладал излишней щепетильностью в вопросах семейной чести и не стал ни тонуть, ни убивать себя, но, как она вскоре узнала, благополучно прибыл на Мальту. Это стало поводом для нового письма к Монморанси, столь же эмоционального, которое гласило, что «крайнее беспокойство и неудовольствие» королевы растут день от дня, и она просит о том, дабы Леоне позволили держать ответ у короля. Екатерина также написала нервную записку мужу: «Молю вас простить меня, если я досаждаю вам столь длинным письмом, а также извинить гнев, питаемый мною к особе, за которую я столь часто вас просила и которая повела себя подобным образом, навредив вам в то время, когда я надеялась, что он будет служить верно. И лишь одна вещь могла бы меня утешить — слух, что Господь забрал его к себе». Ее громкие обвинения в адрес кузена и обращение за поддержкой к Генриху и коннетаблю пошли на пользу Леоне, которого допустили ко двору два года спустя, а репутация Пьеро, благодаря Екатерине, осталась незапятнанной.

Кроме облегчения, испытанного, когда ее кузены избежали потенциальной опасности, Екатерина имела и другие основания почувствовать себя лучше. Генрих с некоторых пор стал выказывать королеве несомненные нежность и привязанность. Эти изменения в поведении монарха не остались незамеченными при дворе. Один очевидец пишет: «Король навещает королеву и служит ей с такой заботой и вниманием, что любо-дорого посмотреть». Растущая благосклонность Генриха к жене объяснялась несколькими причинами: во-первых, она подарила ему уже шестерых детей, во-вторых, отличалась нетребовательностью и преданностью. Позицию Дианы, уже разменявшей шестой десяток, можно описать примерно так: она и смолоду-то, вероятно, не особенно интересовалась сексом, а теперь и вовсе устала от пылких притязаний атлета-короля. Что же может быть лучше, нежели отослать его в супружескую постель — пусть он резвится там, куда нет доступа другим хищницам! Кроме того, в обострившейся международной обстановке король начал ценить политическую прозорливость Екатерины. Когда Генрих вновь отправился на войну с императором, она во второй раз получила полномочия регентства.

15 января 1552 года Генрих подписал Шамборский мирный договор, поддерживавший германских лютеранских князей, восставших против политического и религиозного ига Карла. Франция горячо пообещала им помощь, и в феврале 1552 года Генрих объявил императору войну, сообщив, что сам поведет войска в качестве «защитника германских свобод». В свою очередь, ему отдали административную власть как «наместнику императора» над Тулом, Мецем, Верденом (так называемые три епископства) и Камбрэ. Эти стратегически важные города с франкоязычным населением на северо-восточной границе Франции были ценным завоеванием, и французы восприняли этот проект с большим одобрением.

Узнав, что вновь станет регентшей, Екатерина пришла в восторг от доверия, какое оказал ей муж. Радость ее, однако, сменилась разочарованием, когда выяснилось, что придется делиться властью с одним из приспешников Дианы, Жаном Бертраном, хранителем печатей, который, как и королева, имел полномочия главы правящего совета. Прочтя документ, объявляющий о создании совета, Екатерина заметила: «В некоторых областях меня наделили огромной властью, в других же — совершенно мизерной. Если это положение вписывается в те рамки, которые угодны королю, мне лучше поостеречься пользоваться властью в полной мере». Когда же ее политический протест не вызвал отклика, Екатерина — главной обязанностью которой было, в случае необходимости, исполнять функции интенданта и собирать войска, если стране угрожала опасность — обратилась к Монморанси. Ничуть не тронутый ее возмущением, коннетабль сухо изрек: «Вам не следует тратить деньги без того, чтобы поставить его [Генриха] в известность и добиться его согласия на это». Расстроенная, Екатерина настояла на том, чтобы краткое описание ее полномочий не публиковали, ибо оно лишь «преуменьшит авторитет и достоинство, которые должно придавать мне в глазах людей мое при нем положение». Екатерина неуклонно держала свою линию, и тогда Генрих велел изменить документ.

Месяц спустя после отбытия Генриха в германскую экспедицию Екатерина слегла с тяжелой скарлатиной. Диана трогательно ухаживала за ней в Жуанвилле (в Шампани), и, едва поправившись, Екатерина тут же взялась за дела с таким жаром, что едва не довела совет до помешательства. Она гордо писала коннетаблю в одном из многочисленных писем: «Если всякий выполнит свои обязанности и обещания, я стану просто непревзойденным мастером, ибо все дни напролет только и делаю, что получаю эти обещания. Большую часть времени я провожу с… членами совета, обсуждая этот вопрос; пусть порой и трудно в такой спешке избежать некоторого замешательства и беспорядка, но я надеюсь… вы будете удовлетворены. По крайней мере, можете рассчитывать, что я добьюсь требуемого».

Дав наконец волю своим талантам, Екатерина изо всех сил старалась угодить Генриху, особенно, теперь, когда он, в конце концов, чего-то от нее захотел. Более чем бдительная, она узнала о неких проповедниках, смущающих народ в Париже. Немедленно написав коменданту города, она предупреждала его об опасности и рекомендовала незаметно устранить проповедников и заменить благонадежными для короля людьми. Она писала: «Эти проповедники ничего не находят лучше, кроме как подстрекать людей к мятежу… их высокомерие столь велико перед лицом доброты, благоразумия и набожности государя, что под маской истовости и преданности они могут поднять народ на восстание». Кардинал Лотарингский предупреждал, что проблема пока незначительна и арест проповедников лишь подогреет недовольство, но Екатерине еще не хватало опыта, чтобы правильно оценивать критику в адрес режима.

Трудясь не покладая рук от имени Генриха, Екатерина обнаружила, что власть пришлась ей по вкусу, не говоря уже об огромных ресурсах, которыми она могла теперь располагать, упражняясь в науке правления. В конце июня Генрих с войском вернулся домой, успешно заняв новые территории почти без потерь в живой силе. С этого момента и почти до конца правления Генриха II король, королева и Франция лишь изредка получали передышку от последствий конфликта между Валуа и Габсбургами. Полем сражения в этих почти непрерывных стычках стали Италия и северо-восточная граница между Францией и Священной Римской империей.

В ноябре 1552 года император, не желавший, чтобы Генрих удерживал важные территории на северо-востоке, собрал огромную армию и осадил Мец. За сим проследовали шесть недель жестокого обстрела города, защитой которого руководил Франсуа де Гиз. Имея всего лишь шесть тысяч человек и горстку орудий, Гиз, при помощи Пьеро Строцци и Жана де Сен-Реми (высококлассного офицера артиллерии и специалиста по фортификации), сумел значительно улучшить оборону города. Руководство Гиза вдохновляло людей, ибо он трудился бок о бок со всеми на возведении защитных сооружений. Он сумел убедить людей даже взрывать свои дома и церкви, чтобы расчищать место для этого строительства. Вьевиль писал о Гизе: «Он, казалось, не тратил ни единого часа впустую». И усилия его были вознаграждены: город продержался до сильных зимних морозов, которые пагубно сказались на войсках императора, лагерь которого располагался на голой равнине. Осаждающие умирали во множестве каждый день; дизентерия, тиф, холод и голод стали союзниками Франции под стенами Меца. Когда Карл снял осаду в январе 1553 года, Гиз проявил редкостный для того времени гуманизм и, выйдя из города, велел организовать помощь больным и умирающим солдатам неприятеля. Слава спасителя Меца, преодолевшего невероятные трудности, уже сделала его настоящим героем, а милость к поверженному врагу еще прибавила блеска этой славе.

В то время как проблема с Мецем была решена, создалась благоприятная ситуация для итальянских интересов Франции: тосканский город-государство Сиена восстал против Империи. В июле 1553 года сиенцы, с боевым кличем «Франция! Франция!», поднялись против испанского гарнизона, квартировавшегося там на протяжении двенадцати долгих лет. Восставшие попросились под покровительство Генриха, которого вовсе не требовалось упрашивать. Сиена обеспечивала отличный плацдарм, откуда можно было нападать как на Флоренцию — где можно было рассчитывать на поддержку местных жителей, так и на Папскую область. Екатерина преисполнилась радости; возникали реальные предпосылки для изгнания Козимо и «освобождения» Флоренции. Не тратя времени даром, Генрих отправил в Сиену кардинала д'Эсте в качестве своего представителя вместе с отрядом «телохранителей» в пять тысяч человек — фактически небольшой армией.

Екатерина энергично и страстно поддерживала вторжение в Италию, но когда внебрачная дочь Генриха, Диана Французская, вышла в феврале 1553 года замуж за Горацио Фарнезе, у королевы возникли опасения. Она боялась, как бы ее собственные флорентийские амбиции не были вытеснены проектами в пользу Фарнезе. Сердитая и раздраженная, Екатерина предстала перед королем в то время, когда он давал аудиенцию тосканскому послу. Она заявила, что никто не хочет постоять за ее интересы и за Флоренцию. Реальной причины для беспокойства у нее не было, поскольку король прекрасно помнил о своих правах на этот город, полученных в силу брака с Екатериной, и не собирался упускать случай. Однако этот эпизод показывает, как возрос к тому времени авторитет Екатерины в глазах Генриха, как крепла ее уверенность в себе. Такого взрыва негодования никто не мог бы ожидать от королевы в прежние годы. Что же до Дианы Французской, то она, выйдя замуж вскоре после победы под Мецем, спустя несколько месяцев овдовела. Ее муж Горацио погиб, сражаясь за Францию против имперских войск при Эсдене, французской крепости близ Булони, сдавшейся императору. Овдовев, родная дочь Генриха, обладавшая красивой внешностью и располагающим характером, снова стала желанным брачным призом для многих.

Незадолго до краткого брака своей дочери с Фарнезе, Генрих заменил д'Эсте в Сиене на Пьеро Строцци, прибывшего туда 2 января 1553 года. При финансовой поддержке итальянцев, живущих при французском дворе, он должен был руководить походом на Флоренцию, поставив всю Тоскану под контроль Франции. Екатерина занималась тем, что собирала деньги с итальянских финансистов во Франции и даже добавила собственные 100 тысяч экю, которые получила, заложив материнское наследство в Оверни. Коннетабль встретил кампанию недовольным брюзжанием. В большой степени недовольство Монморанси было вызвано лаврами Франсуа де Гиза и желанием урвать что-нибудь и для себя тоже. Екатерина была в третий раз объявлена регентшей, в то время, пока Генрих сражался с войсками императора в Пикардии.

Прибывшая в мае 1554 года армия Карла V осадила Сиену, и вторжение Строцци на территорию Флоренции обернулось для Франции катастрофой. Строцци был наголову разбит в битве при Марчиано 2 августа 1554 года, но все же сумел, тяжело раненый, добраться до Сиены. Екатерина бушевала, обличая трусость итальянских солдат, и отправила одного из слуг Пьеро отыскать своего господина и присматривать за ним. Засим последовала долгая и тяжелая осада Сиены войсками императора и флорентийцами, и в апреле 1555 года город пал. К тому времени брат Пьеро, Леоне, вновь вернувший себе монаршую милость после фиаско на Мальте и командовавший галерами в Средиземном море, уже погиб в бою. Новости о смерти Леоне, по приказу Генриха, скрывали от Екатерины несколько дней, ибо она вот-вот должна была разрешиться от бремени их дочерью Маргаритой. Король очень жалел Строцци, потерявшего брата, и произвел его в маршалы Франции, но, когда Сиена пала, Генрих, наконец, потерял терпение в отношении обожаемого кузена своей жены, действовавшего хотя и храбро, но совершенно неэффективно. Когда Пьеро удалось бежать и вернуться во Францию, его встретили столь холодно, что Екатерина посоветовала родичу держаться подальше от глаз короля.

Еще до падения Сиены Генрих начал потихоньку поговаривать о мире с Козимо Медичи, при этом уверяя Екатерину, что не оставит своих планов. Королева писала итальянским изгнанникам и союзникам, призывая их не терять надежды и обещая, что король не повернется к ним спиной. Ее усилия оказались тщетными, когда поползли упорные слухи о боях на севере и в Италии, намекавшие на провал. На международном горизонте тоже обозначились невеселые изменения. 8 июля 1553 года умер Эдуард VI Английский, и трон перешел к его сестре по отцу, Марии Тюдор. Карл V, почти обездвиженный жестокой подагрой и геморроем, добился того, что его мечта (и кошмар для французов) сбылась, когда его племянница, новая английская королева, вышла замуж за его сына, Филиппа Испанского. После неудавшейся попытки вернуть Мец в 1553 году Карл понял, что «не осталось больше настоящих мужчин, и ему пора оставить этот суетный мир и уйти в монастырь». Поэтому он безотлагательно начал готовиться короновать своего сына. Управление мятежной и почти разоренной империей, в конце концов, сломало его, но император хотел закончить дела с Францией, прежде чем уйти с политической арены. Французы тоже находились в тяжелой финансовой ситуации, народ изнемогал от бесконечных войн. И Монморанси, и Диана де Пуатье имели свои веские причины добиваться договора о мире, ведь, в частности, и сын коннетабля, и зять Дианы, Робер де Ла Марк, попали в плен к неприятелю. Их требовалось выкупить, когда начались неформальные переговоры о мире в Марке, близ Кале, в мае 1555 года.

Однако Генриху представилась блестящая возможность, отвлекшая его от разговоров о мире. 23 марта 1555 года умер папа Юлий III, а затем и сменивший его Марцелл II (носивший тиару всего двадцать один день, после чего он покинул этот свет). Их сменил папа, открыто ненавидевший Империю, — Павел IV (Джанпьетро Карафа), пришедший на смену Марцеллу III. Он считал императора личным врагом и вынашивал фантастические планы относительно своих племянников. Его любимец, кардинал Карло Карафа, был совершеннейшим мерзавцем. Необузданный наемник в прошлом, теперь замаскировавшийся под князя Церкви, Карафа получил от его святейшества пост государственного секретаря — премьер-министра папского правительства. Новое правительство Рима начало соблазнять французов вступить в союз, где каждый сможет поддержать цели и притязания друг друга.

Екатерина уговаривала Генриха не упускать шанса; при поддержке папы, говорила она, итальянская кампания может увенчаться успехом. Большинство людей при дворе поддерживали эту точку зрения, особенно Гизы. Неаполь, среди прочего также обещанный Павлом IV Генриху, создал критическую массу, заставившую короля Франции включиться в игру. Было условлено, что папа оставляет Неаполь за Карлом-Максимилианом, вторым сыном Генриха, а Милан — за Эдуардом-Александром, третьим сыном. Гиз станет регентом Неаполя ввиду малолетства Карла-Максимилиана. Вдобавок ко всему папа пообещал свою поддержку при свержении режима Козимо Медичи, чтобы добиться помощи Екатерины и мобилизации ею всех «fuorisciti». Венецианский посол, Микеле Соранцо, писал о все возрастающей значимости Екатерины: «Лишь королеве будет принадлежать заслуга освобождения Флоренции, если таковое произойдет». Диана также ожидала неплохой жатвы для себя лично, ибо ее авторитет во время военных действий возрос. Пожалуй, лишь один предостерегающий голос звучал во всей этой симфонии — голос коннетабля. Он уверял, что Павел IV не в том положении, чтобы исполнять свои обещания, папская казна пуста, союзников среди итальянцев у его святейшества нет. Все остальные дружно игнорировали пророчества Монморанси, и франко-папский альянс был подписан 15 декабря 1555 года. Несколько месяцев спустя во Францию явился зловещий кардинал Кара-фа, якобы «со священной миссией мира», но на самом деле полный воинственных намерений.

Этот договор напугал Филиппа Испанского, пока еще неопытного и правящего без отцовского руководства. Карл в январе 1556 года отрекся от престола и разделил Империю. Филипп стал королем Испании, герцогом Миланским, королем Неаполя и правителем Нижних земель (современные Голландия и Бельгия, ранее Фландрия). В том же году, но позднее брат Карла, Фердинанд был избран императором Священной Римской империи. После периода угроз и балансирования на грани войны Генрих и Филипп в феврале 1556 года подписали мирный договор в Воселле, означавший перемирие на пять лет. Учитывая, что Франция только что стала союзницей Папского государства, а Филипп совсем недавно не догадался наградить кардинала Карафу кафедрой в Неаполе, все понимали: этот мир — лишь передышка перед новыми распрями. Филипп ощущал себя настолько взвинченным из-за этих событий, что обратился к отцу с просьбой «помочь и выручить», добавив, что враги его «вели бы себя иначе», если бы знали, что Карл может прийти на помощь. Впрочем, Филипп вскоре сообразил, что и сам может ответить на вызов, брошенный ему Генрихом, военная слава которого, достигнув зенита, вскоре начала клониться к закату.

В последние дни осады Сиены, в марте 1555 года, Екатерина родила еще одного сына — Эркюля; исполнение своего материнского долга по отношению к Франции она завершила год спустя, 24 июня 1556 года, произведя на свет дочерей-близнецов, Жанну и Викторию. За двенадцать лет она родила Генриху десять детей, но последние девочки-близнецы едва не стоили ей жизни. Когда первый младенец уже родился, второй никак не появлялся, и королева начала слабеть. Для спасения ее жизни нерожденному ребенку, мертвому или умирающему, пришлось сломать ножки прямо в утробе, дабы извлечь его оттуда. Выжившее дитя получило оптимистическое имя Виктория — как назло, именно в тот год, кода Генрих потерпел самое жестокое военное фиаско за все годы своего правления. Впрочем, девочка вскоре умерла, прожив всего несколько недель.

[35] Интересно отметить, что истории этой семьи и королевского дома впоследствии снова пересеклись, так как одним из потомков этого внебрачного сына Генриха II стала графиня де Ла Мотт-Валуа, сыгравшая главную роль в знаменитом скандале вокруг ожерелья королевы Марии-Антуанетты.