Читать книгу «Побег из Рая» онлайн.

Потом я узнал, что он был милиционером и, решив покончить жизнь самоубийством, выстрелил себе в висок. Пуля прошла насквозь через голову, чудом оставив его живым.

Все, кто находился недалеко от меня были людьми разного возраста, но в большинстве — молодые и очень больные. Их перекошенные лица, скованные дрожащие тела говорили о том, что их, по-видимому, сильно лечили. Такого зрелища я не видел даже в страшной Днепропетровской спецбольнице, где больные как бы отбывали лечение за совершенные страшные преступления, здесь же были те, кто действительно заболел этой более страшной, чем рак или проказа болезнью — шизофренией.

Вонь стояла жуткая от запаха свинарника, спертого воздуха, людей, пропитанных ядом нейролептиков. Худенький паренёк в туалете вынул из-под рубашки свою кишку и, держа её руками, оправлялся. Я только мог догадываться, что ему делали когда-то сложную операцию. Он сделал свои дела, спрятал кишку и, выйдя в коридор лег на пол досыпать. В туалете не было ни проточной воды, ни кранов, а вместо них на стене висело несколько ручных умывальников и рядом стояло ведро, наполненное водой. Запах из отхожих ям соединялся с махорочным дымом. В семь часов утра санитары и уборщицы начали приготавливаться к сдаче смены. Начался обход.

— «Коля-Петя» идет, — услышал я.

Так больные называли завотделения Николая Петровича Попова, средних лет, полного с флегматичный лицом добродушного человека. Больные облепили его на сколько позволяла ширина коридора и клянчили снизить дозу лекарств или выписать домой. Эта процессия медленно продвигалась до конца коридора и потом возвращалась обратно. Врач с отрешенным ко всему что его окружало видом что-то всем обещал.

После него обход начала Алла Николаевна. Всё повторилось, только с той разницей, что она уделяла больше времени больным, умалявшим её убавить дозу или отменить лекарства, объясняя что они должны понять как она старается вылечить их и, похоже, сама верила в это. Не зря в народе говорят: «Нет никого страшней в жизни, чем дурак (здесь дура) с инициативой». Алла Николаевна на все лады расхваливала чудодейственность нейролептиков, в которые не верил даже самый больной человек.

После обхода врачей в отделении появился страшный «зверь», перед которым трепетали санитары и уборщицы. Это была главная медсестра отделения, Лидия Николаевна Отенко. Она проводила шмон палат, сама раздвигала кровати, переворачивала постели, разыскивая пыль, словно гранаты или антисоветские листовки, оставляя после себя полный бардак.

Л. Н. Отенко разыскивала соринку в чужом глазу, а в своём бревно не замечала. Этим бревном был приём лекарств, которые мне теперь приходилось принимать три раза в день. Медсестра с лотком пробирок заполненных лекарствами садилась за стол в коридоре. Рядом на тумбочке стоял обыкновенный молочный бидон с водой с привязанной к нему на веревочке большой алюминиевой кружкой. Под пристальным наблюдением санитара больные брали из пробирки лекарства, кружкой черпали из бидона воду и запивали их. Кое-кто успевал выплюнуть таблетки в кружку и передать её следующему больному. Когда прием заканчивался, на дне бидона в мутной воде лежали сотни нерастворившихся таблеток.

Я принимал страшный триседил в каплях и таблетки френалона. Я должен был зачерпнуть себе воду из этого жуткого бидона в эту грязную кружку, куда медсестра капнет всего две капли яда, затем запихать таблетки френалона в рот и запить. Я держал эту грязную воду во рту и бежал в туалет поскорее выплюнуть эту гадость, но трицедилу вполне хватало нескольких секунд, чтобы всосаться в мой организм, обрекая меня на страшные муки, каких я не испытывал никогда.

Моё отвращение к бидону с водой было вызвано ещё тем, что кружку облизывали гомосексуалисты и «миньетчики» и невольно полоскали грязные руки разные больные. Умывальники заполняли водой только утром и в течение дня негде было ополоснуть даже руки.

Всё это старшая медсестра Л. Н. Отенко не хотела замечать, её волновали только непротертые плинтусы в палатах и спрятанные бумажки в постелях.

Ночью в отделении хозяйничали мыши, залазившие в постели к больным или в карманы пижам.

Днём больных выгоняли на работу сколачивать деревянные ящики для овощей. Работать заставляли почти всех, даже тех, кого выкручивало от лекарств и тех, кто с высокой температурой терпел боль от сульфазина. Трудоинструктор из местных сельчан, пожилой откормленный на сале мужик, сущий полицай сошедший к нам из фильма про войну по фамилии Данилов Николай Александрович, встречал всех словами:

-Тунеядцы! Привыкли отлёживаться на казённых харчах! Расстрелять бы вас к черту, — и гонял больных в мастерских, как рабов.

Некоторые «тунеядцы» были очень старыми людьми, проработавшими всю жизнь на государство, но тяжело заболев могли находится теперь только здесь. Врач и меня отправила на эту работу, саму по себе не трудную. Сидишь себе в тепле, нормы нет, ну и колоти эти ящики, других больных каждый день гоняют на станцию разгружать для села вагоны с углем, а из женских отделений — в силосные ямы, готовить корм скоту. Сижу я на этой работе, крутит всего, ящик за день сколотить не могу. Прошу своего врача перед выходом на работу на следующий день:

— Алла Николаевна, так тело крутит, что не могу работать, отмените триседил.

— Это тебя не от лекарств крутит. Это у тебя психическое состояние изменилось, а будешь просить отменить триседил, так я тебе ещё дозу прибавлю, — любезно ответила она.

Пришлось выйти на работу. За готовый ящик больному платили 3,6 копейки, это была цена четырёх стаканов газированной воды без сиропа.

— Слушай, Николай Александрович, плати мне хоть двенадцать копеек за каждый, — попросил я инструктора сдав ему к концу рабочего дня недоделанный ящик.

После этого он меня больше на работу не брал. К этому времени я обзавелся друзьями из таких же принудчиков, правда, алкоголиков. Им за нарушение режима не грозило попасть в стены Днепропетровской спецбольницы, чего нельзя было сказать обо мне.

Один из них — бывший офицер ракетных войск, Борис Радионов. Он в армии был контужен, за ненадобностью списали его и в свои тридцать он стал хроническим алкоголиком и частым гостем этой больницы. Вторым был рецидивист Колька Серый, сидевший годами в лагерях, но в свои пятьдесят похожий на непредсказуемого подростка.

Был ещё Юра Щуплый, философствующий алкоголик и ещё один-вор-карманник высшего класса, Микола Вакулюк.

Сдружившись, мы потихоньку начали отстаивать свои права. После пяти вечера, когда большинство работников больницы спешило на электричку, разъезжаясь по домам, власть в отделении переходила в наши руки. Санитары быстро вступали с нами в сговор и выпускали «профессионалов» на работу. Вакулюк, Серый и Радионов спешили на электричку, где пройдя по вагонам через час или два возвращались со «шмелями» (кошельками с деньгами). Санитарам вручали ворованные деньги и они отправлялись в село за самогонкой, закуской, салом, чаем. Всё безоговорочно выполнялось и ночью начинался банкет и гульня. Напивались все и санитары тоже. Я не участвовал в этих пьянках, но и не осуждал своих друзей, потому что понимал, что так мы «привяжем» к себе санитаров и сможем изменить режим в отделении.

Нашу палату, где было шесть принудчиков и четырнадцать бедных калек санитары больше не будили в шесть утра. Когда появлялась медсестра Л. Н. Отенко и начинала орать с пеной у рта, в отделении сразу пропадал свет. Это Боря Радионов выкручивал лампочку в соседней палате и засовывал туда кусок проволоки, делая короткое замыкание. Перепуганная Отенко кое-как выбиралась из кромешной темноты, не зная кого в этом винить. Потом у неё выработался рефлекс и она знала, что если будет орать — погаснет свет.

Санитары дежурили по двое и к ночи почти всегда были пьяными. Разгоняя скуку они цепляли больных, заставляя их брать веники и подметать потолки или делать уборку в помещении посреди ночи, или начинали бить кого-нибудь без всяких причин.

Поступил в отделение худенький тихий парень. Санитар по кличке Прыщ сломал ему просто так руку. Приехали родственники на свидание, увидели руку в гипсе и спрашивают у врача: «Что случилось?» Отвечал им врач, что ваш сын упал и сломал её. Через неделю они увидели вторую руку в гипсе и получили такой же ответ. Родители забрали сына домой. Санитару Прыщу даже не было сделано за это замечание.

После этого случая мы, семь принудчиков, написали жалобу на имя главного врача Гейковской больницы Полякову с описанием всех безобразий, происходивших в этих стенах. Утром мы вручили жалобу завотделения Николаю Петровичу. Он прочитал её, покрутил в руках, подумал и сказал:

— Вы знаете, что я должен вас, как принудчиков, интенсивно лечить, а я пока этого не делал, — и, вернув нам жалобу, пошел продолжать обход.

В эту же ночь два санитара — Володька и краснорожий пьяница Федор избивали восемнадцатилетнего тихого больного Гусева. Вор-карманник Микола Вакулюк пошел ночью в туалет и, услышав приглушенные крики в раздевалке, быстро разбудил нас. Санитары не ожидали нашего появления и оторопели. Перепуганный Гусев стоял с разбитым в кровь лицом рассматривая стены и пол, забрызганные его кровью. На поднятый нами шум прибежала сонная медсестра и стала уговаривать нас ложиться спать и не вызывать в отделение дежурного врача, обещая, что утром сама обо всём доложит.