— Ну, пойдем черно-белый посмотрим. А зачем врала?
— Не стоит черно-белый. У меня мама дома. Будет все время чаем поить и о болезнях рассказывать.
— Ну ладно, пойдем в кино. А зачем врала все-таки?
— Назло. Вы на меня так смотрели, точно к вам кикимору болотную прислали. Я и блефанула сразу. И не очень я соврала: в энцефалографе я хорошо разбираюсь, это уж точно, а без цветного телевизора вы бы не поверили.
— Я ж говорю, что ты Синекдоха. А ты еще отпиралась.
Я тоже не очень стремился знакомить Жанну с родителями. Но знакомство все-таки произошло. Случайно. Впрочем, ничего удивительного, что однажды мы встретились в театре: мамины заказчицы всегда готовы устроить ей контрамарку, и для нее поход в театр — не событие, о котором надо оповещать заранее. Она в театр как в магазин ходит.
Столкнулись мы в фойе во время антракта. Мама издали заулыбалась, но потом улыбка сменилась удивлением. Подчеркнуто задрав голову, она посмотрела на Жанну. Взгляд она отвела сразу же — она слишком воспитанна, чтобы устраивать длительные демонстрации, да и незачем: она умеет жалить мгновенно.
— Познакомьтесь, пожалуйста, — вынужден был представить я. — Жанна. Моя мама.
— Ядвига Антоновна, — пояснила мама, протягивая руку. Ее акцент был заметнее, чем обычно.
Жанна робко пожала мамину ладонь.
— О, я рада с вами познакомиться, Жанна. Будто нарочно. У одной актрисы брат — ты, Леша, ее хорошо знаешь, я про Аллочку говорю…
Не так уж я хорошо ее знал: так, формальное знакомство. А мама зачем-то напирала на ее имя с излишней многозначительностью.
— …так вот, у Аллочки есть брат, он волейболист или что-то в этом роде… Он только вчера мне жаловался, что не может познакомиться с хорошей девушкой. Очень положительный молодой человек… Не сердитесь, что я так откровенно, я ведь из лучших чувств. — Мама окинула Жанну взглядом, словно любуясь, и добавила: — Вы были бы такой красивой парой.
Жанна посмотрела на меня, словно спрашивая: твоя мать всегда так шутит? Я отвел глаза.
— Спасибо, мне ни к чему, — просто сказала Жанна.
— Леша его тоже знает. Ты ведь его знаешь?
— Знаю, — промямлил я.
— Серьезный мальчик, не такой ветреник, как мой сын. Я его обязательно приглашу к нам, а Леша позовет вас. О, не говорите, я знаю, в вашем возрасте многие девушки клянутся, что не выйдут замуж. Я, помню, и сама клялась… Но это быстро проходит.
— Я и не клянусь.
— Тем более. Мне будет приятно сделать доброе дело для двух таких симпатичных молодых людей. Вы мне сразу понравились. У меня легкая рука.
И, покровительственно улыбнувшись, мама поплыла дальше. Через минуту было слышно, как она целуется с какой-то дамой.
Я не смел посмотреть на Жанну. Если дословно записать этот разговор и прочитать в суде, ни один прокурор не докажет, что я предал Жанну. Логически придраться, кажется, не к чему. И все-таки я понимал, что предал. И она понимала. И я понимал, что она понимает.
Молча мы вернулись на свои места. Досмотрели спектакль. Пошли в раздевалку. Обычно мы в стороне пережидали очередь, а тут Жанна стала в очередь сразу, и я не посмел сказать: «Постоим здесь, пусть рассосется». Я подал ей пальто. Она оделась. Вышли. Я взял ее за руку, но она очень осторожно, точно боясь повредить мне пальцы, высвободилась.
— Не надо меня провожать.
— Но почему? Что случилось?!
Я ведь знал, что доказать мое предательство невозможно. Пусть попробует объясниться, я буду возражать, любые слова лучше, чем молчание. Лишь бы говорить! Я докажу, что ей просто показалось! Я докажу!
Но Жанна не стала объясняться.
— Просто не провожай. Не надо.
Ночью я сотни раз мысленно произнес то, что должен был сказать тогда в театре, когда мама с ласковой улыбкой мучила Жанну. Сотни раз! Но это не могло заменить тех трех слов, которых было бы достаточно, если бы сказать их вовремя.
На другой день Жанна держалась как обычно. Только когда подошло время уходить, вдруг замешкалась, стала копаться в нашей знаменитой машинке.