Светлый берег радости: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глава 1

В ПОЕЗДЕ

«Не люблю просыпаться ночью», — подумала я, открывая глаза и вглядываясь в темноту. Ночью почему-то не сразу вспоминаю, где я, что я, и испытываю тягостное чувство не столько страха, сколько неловкости. Словно я на самом деле не знаю, кто я такая, где нахожусь и какой сейчас век на дворе. Слава богу, такое состояние длится недолго. Поэтому я спокойно лежала, ожидая, когда рассудок мой проснется, машинально следя за отблесками мелькающих огней на потолке. Вспомнились детские сны, которых я когда-то так сильно боялась. Впрочем, это был всего лишь один сон, повторявшийся с небольшими вариациями. В нем я видела и чувствовала себя потерявшейся маленькой девочкой в огромном и чужом городе, не знала, куда мне идти, и даже имени своего не помнила. После такого сна я всегда просыпалась в слезах. Ну сейчас-то я уже не маленькая девочка и плакать не буду. Но из глубины сознания все явственнее лезло беспокойство. Я уже не могла его игнорировать и замерла, пытаясь понять, что же так пугает меня? Все ощущения свидетельствовали о том, что я вполне здорова, ничего у меня не болело. Я повела глазами по сторонам и прислушалась. Никакой опасности не обнаруживалось, все было обыденно и спокойно — мерное покачивание вагона, стук колес и сонное дыхание людей. Свет фонаря попал в вагон, отразился от зеркала на закрытой двери купе, и этого мгновения хватило, чтобы рассмотреть, что все действительно в порядке: попутчики спят, посторонних нет. Казалось бы, можно успокоиться, но тревога не умолкала. Напротив, у меня вдруг возникло ощущение, что я вплотную приблизилась к чему-то неведомому и темному. И это неведомое вглядывается в меня, ждет, что вот сейчас я растеряюсь, струшу и тем самым впущу его в себя. И уж тогда «оно» войдет, вползет, наполнит меня до отказа, а потом… Что будет потом, я не знала, но мне было страшно, меня бил озноб, а во рту было сухо. Я облизала губы, и это неожиданно взбодрило меня, вырвало из круга страха и заставило разозлиться на себя. Как не стыдно, что это еще за бредни, что за истерика?! Мысленный окрик довершил разгром невидимых врагов, они разбежались, растаяли в темноте. Я расслабилась и медленно погрузилась в сон. Когда я снова проснулась, было уже совсем светло, но в купе все еще спали. Посмотрела на часы: они показывали четверть шестого. Действительно рано, можно еще поспать. Но спать не хотелось, а вставать было ни к чему, еще разбудишь кого ненароком, да и что делать в такую рань? Я вспомнила свои ночные страхи, и мне стало неловко, словно кто-то мог видеть мою панику. Может быть, мои странные ощущения объясняются тем, что я не дома, а в дороге? «Ничего страшного, — утешила я себя, — вот скоро приеду, и все будет в порядке». А куда, куда я приеду? Вопрос впился в мозг как отравленная стрела. Не желая повторения ночного ужаса, я попыталась справиться с назойливым вопросом. Но сколько ни силилась, ответить на него не могла. Я и вправду не знала, куда еду! Это было до того нелепо, что мне стало смешно. Я вдруг представила, какие будут лица у моих попутчиков, когда они проснутся и я огорошу их идиотским вопросом: куда идет этот поезд? Когда же мою память расклинит? Вот уж не думала, что со мной может произойти такое. Никакие попытки сосредоточиться не помогали, я решила подойти с другой стороны и вспомнить, о чем думала, когда садилась в поезд. Смешно, но, как садилась в поезд, я тоже не помнила. Чем больше я задавала себе вопросов, тем явственнее зияла пустота в моей памяти. Не память, а черная дыра, в которую провалилась жизнь. Хотя нет, с отвлеченными понятиями все было ясно, но то, что касалось непосредственно меня, кануло в туман беспамятства. Осталось лишь слово «я», пустое, ничем не обеспеченное, даже имени за ним не стояло, не слово, а круглая сирота! Уцепиться не за что, но я не сдавалась. Пусть я не помню, кто я, как оказалась в этом поезде, зачем и куда еду, но ведь как-то же я в нем оказалась. Не могла же я материализоваться сегодня ночью из ниоткуда на этой верхней полке! И впорхнуть, как бабочка в окно, тоже не могла. А стало быть, вошла как все — ножками и предъявила билет, иначе бы меня проводники не пустили. Попросить свой билет у проводника? Ну а чем мне поможет эта бумажонка? Да ничем. И сам проводник тоже. Только попаду впросак со своими глупыми вопросами, еще за сумасшедшую примут. Нет, не буду я ни у кого ничего спрашивать. Но что же мне делать? Так, а что у меня есть при себе?

Возможность хоть что-то предпринять так воодушевила меня, что я резко села, ударившись головой о багажную полку, и тихо ойкнула. В ушах зазвенело, я потрясла головой, звон смолк. «Нужно обращаться осторожнее с собственной головой», — укорила я себя. Она хоть и пустая, но еще пригодится. Откинула убогое казенное одеяло, осмотрела себя. На мне были легкие спортивные брюки голубого цвета, белая трикотажная кофточка из хлопка с короткими рукавами и белые, тоже хлопковые носки. Белье, надо думать, на мне тоже было, но сейчас оно меня не интересовало. В ногах полки на вешалке висели голубая спортивная куртка и небольшая дамская сумка на длинном ремешке. Я глянула вниз: на полу стояли две пары обуви — изношенные белые босоножки большого размера и гораздо меньшие синие спортивные тапочки из джинсовой ткани. Даже если у меня и появились бы сомнения, могла я или нет напялить под спортивный костюм босоножки, да еще в дорогу, то одного взгляда на свои ноги хватило, чтобы понять: тапки мои. Удовлетворенная осмотром, я опять улеглась, словно проделала бог весть какую работу и устала. Я и в самом деле чувствовала слабость и к тому же боялась приниматься за осмотр сумки, чего именно, я не знала, но боялась. Наконец преодолев себя, я привстала, подползла к сумке и сняла ее. Сумка тоже была из синей джинсовки. Дрожащими руками я расстегнула «молнию» и вытряхнула содержимое на постель. Негусто — носовой платок, расческа, кошелек и маленькая косметичка. В кошельке двести рублей с мелочью, в косметичке пудреница, тюбик помады и пара сложенных салфеток. На всякий случай я вытрясла из нее все, но больше там ничего не оказалось. Стала укладывать все назад, в салфетке что-то хрустнуло. Развернула и обнаружила три купюры по пятьсот рублей. Машинально все свернула как было. Надо же, ни документов, ни ключей, даже зубной щетки и той нет. Щетка-то ладно, черт с ней! Но вот где мои документы? Кто же отправляется в дорогу без документов? А может, они у меня в багаже? Но даже если у меня и есть какой-то багаж, то я понятия не имею, как он выглядит. Придется ждать, пока попутчики разберут свои вещи; что останется, то и будет моим. А вдруг я должна сойти на промежуточной остановке? О том, где выходить, меня, скорее всего, предупредит проводник, но вот какие вещи мои, он мне не подскажет. Хоть бы я ехала до конца, знать бы еще, где он, этот конец.

Тут до меня дошло, что я уже некоторое время слышу шаги и хлопанье дверей. Времени шесть часов, вряд ли это любители ранних подъемов, больше похоже на то, что вскоре будет какая-то станция. Женщина на нижней полке заворочалась и закряхтела, я мигом схватила полотенце, слетела вниз и, вдев ноги в тапки, ринулась в коридор. Возле туалета я оказалась как раз в тот момент, когда из него вышла пожилая женщина. Я тут же шмыгнула внутрь и закрыла за собой дверь. В маленьком помещении было не очень грязно, на краешке раковины притулился обмылок, имелось даже подобие туалетной бумаги — несколько маленьких сереньких листочков, нарезанных неизвестно из чего. Я осмелилась посмотреть на себя в зеркало, которое тоже имелось, правда небольшое и мутное. Ничего не произошло — гром не грянул, пол не разверзся, память не очнулась от летаргического сна. На меня смотрело довольно миловидное лицо: скулы чуть приподняты, небольшой прямой нос, рот ни мал, ни велик — в самый раз. Волосы довольно светлые, кажется не крашеные, светло-серые глаза смотрят печально — да и какое уж тут веселье. Я себе понравилась, нормальное лицо, ничего вызывающего. Пора было возвращаться в купе, посмотреть на своих попутчиков, послушать, о чем они говорят. Я решила действовать по обстановке и не привлекать к себе лишнего внимания. Открывая дверь купе, услышала, как проводница кричит кому-то в другом конце коридора: «Через сорок минут Москва!» Ну вот, одна задача разрешилась сама собой, хорошо бы и с другими так легко разделаться! Ободренная, я шагнула в купе. На верхней полке мужчина еще лежал, хотя и не спал, на нижней сидел второй, широко зевая, почесываясь и распространяя вокруг себя запах перегара и пота. Не только лицо, но и глаза у него были красные, он ни на кого не обращал внимания. Женщина, которая спала на нижней полке, уже собралась и втыкала последние шпильки в свой незамысловатый пучок, который хоть и не был маленьким, но казался куцым на ее крупной голове. Несмотря на некрасивость, на нее было приятно смотреть, я сразу почувствовала, что женщина добра и приветлива. Увидев меня, она забасила и заулыбалась:

— Ну что, малышка, как ты? Получше себя чувствуешь? Это надо же так крепко спать, ты ведь спала как убитая! Мужики было спиртное меж собой не поделили, так хай тут подняли, что цыкай на них, что не цыкай! А ты спишь будто ангелочек какой, и не сопишь нисколько, даже завидки взяли, я-то храплю, что твоя труба. — Женщина рассмеялась.

Я неуверенно улыбнулась в ответ, присаживаясь рядом с ней и думая, что бы такое сказать. Но попутчица, видимо, поговорить любила, да и отсутствием любопытства не страдала.

— Этот твой, лохматый, не знаю, кто он тебе, спать-то тебя уложил, позаботился, ничего не скажу. Я вот только не пойму, куда он вещи твои дел? Я как ставила свой чемодан и рюкзак, так сразу обратила внимание, что ничего нет. Или, может, ты на день аль на два в столицу-то махнула? Да и то, молодежь любит налегке, словно мотыльки, летать. — И она снова раскатисто рассмеялась.

Я поняла, что ни вещей, ни документов у меня нет, почувствовала, что бледнею, и сумела только пролепетать:

— Лохматый?

— Ну да, лохматый, это я его так определила, да ты не обижайся на меня, малышка, я ведь не со зла. Давненько я таких волосатиков не видала, парни-то сейчас все больше бритые наголо ходят, ишь моду взяли, да еще цепями обвешаются, ровно псы дворовые, идут и звенят. А твой-то нет, прическа длинная, волосищ много, да и усы, ну чисто ряженый! Я уж было решила, что поп, но ведь в этих штанах-то джинсовых попы не ходят, да и ты на попадью не смахиваешь. Тоже в штаны обряжена и без платка, только уж больно бледненькая, хвораешь, что ль? Твой-то сказал, что ты два дня не спала, выспаться тебе нужно, мол. Сунул мне билет твой и деньги за постель, чтобы у проводницы взяла, значит, ты-то сама как неживая, словно кукла заводная была. Так проводница мне постель для тебя и не дала, опосля сказала, ну твой ее как-то сговорил, влез и быстренько все застелил. А как ты легла, тут же и подался, торопыга. Кто он хоть тебе есть, торопыга этот, муж, что ль? Ишь ты, одну отпускает, не ревнует разве совсем? Мой-то первый хороший был человек, а без себя ни на шаг не отпускал, словно собаку какую на поводке держал. Второму-то водка глаза застила, на первом месте она у него была, да и то нет-нет, а взревнует, особо не пойдешь никуда. Это теперь я, как схоронила обоих, так и свободная стала, а раньше ни-ни, сестру навестить не моги, во как жила.

Тут в разговор влез мужчина с верхней полки. Он уже не лежал, а сидел на краешке, свесив вниз худые синюшные ноги и ничуть не смущаясь тем, что из одежды на нем были только трусы ярко-розовой немыслимой расцветки.

— Ишь, расхвасталась, двоих она схоронила. Да такая бегемотиха кого хошь со свету сживет, одной массой задавит. Совести нет ни грамма, мужики в землю сырую ушли, а она раскатывает себе для удовольствия, да еще и хвастается, стрелять таких надо. — Мужик говорил скрипучим, как несмазанная телега, голосом. Чувствовалось, что наболело у него давно, а словоохотливая тетка просто попала под руку.

Женщина, столь неожиданно обруганная, опешила на мгновение, но тут же опомнилась и рассвирепела.

— Это кого ты тут бегемотихой назвал, а?! Голяк неприкаянный! Да на тебя дунь — ты и рассыплешься, поскольку сгнил давно от самогонки да портвейну копеечного. А еще туда же, задираться. Доходяга непромытый! Да у меня мужики аж скрипели от чистоты, если хошь знать, чё один, чё другой, да и одеты были прилично, не чета тебе.

В этот момент дверь купе резко поехала в сторону, в проеме появилась ярко-блондинистая проводница с мелкой завивкой на голове и резко-выразительными от расплывшейся туши глазами. Она начала говорить какие-то ранее заготовленные слова, но тут же поперхнулась и после секундного замешательства выпалила:

— Что за скандал? Мужики, вы в своем уме?! Один в майке и трениках, другой вовсе в одних трусах. Постыдились бы! Вон женщины уже и одеты, и умыты, и причесаны. А ну, живо одеваться! Чай не в деревню, в Москву приехали.

Мужчины что-то смущенно забубнили, но проводница, рассеянно глянув в окно, охнула и выбежала в коридор. Я тоже посмотрела в окно: мы подъезжали, поезд замедлял ход. Все сразу засуетились. Я сидела безучастно, придвинувшись к окну, чтобы никому не мешать, держа на коленях свое скудное имущество, сумку и куртку. Я совершенно не знала, что мне делать и как быть. Пойти сначала в милицию или же сразу в психушку обращаться? Но чем мне поможет милиция? Ничем. Я ведь не маленький, потерявшийся ребенок, а взрослый человек, и, значит, должна сама решать свои проблемы. Ну а психушка — это на самый крайний случай, когда уж совсем ничего не останется: или петля, или дурдом. Впрочем, я не о том думаю. Сейчас поезд остановится, я выйду на перрон… и что? Куда я пойду? Может, попросить женщину приютить меня, она вроде бы добрая? Ну хоть на день-два, я успокоюсь, и память вернется. Эта неизвестная личность, «лохматый», сказал, что я два дня не спала, не от этого ли со мной такое приключилось? Я, правда, представить себе не могла, чтобы от недосыпа кто-то мог потерять память, но мало ли? Я понимала, что от полной безнадежности хватаюсь за эту мысль, как утопающий за соломинку, но если больше не за что было хвататься? Увидев в окно, как появился и медленно поплыл перрон, я отчаянным усилием превозмогла нерешительность и открыла рот, чтобы попросить о приюте, но тетка вдруг взвизгнула, радостно тыча пальцем в окно:

— Вон, вон мой племяш! Значит, и сестра где-то рядом.

Я разом сникла, поняв, что тетка не домой к себе едет, как я почему-то решила, а в гости к родне. Где уж мне со своими проблемами соваться… На меня больше никто не обращал внимания, попутчиков моих как-то быстро и незаметно словно вымело из вагона, и я осталась в купе одна. Проверив, для очистки совести, все еще раз и не найдя никаких вещей, я надела курточку, перекинула ремешок сумки через плечо и зашагала к выходу, стараясь, сама не знаю зачем, выглядеть поувереннее. Принимай меня, потеряшку, Москва, принимай, столица!

Глава 2

ЧУЖИЕ РАЗБОРКИ

Москва встретила меня шумом и сутолокой перрона! Шаркали подошвы, цокали каблучки, скрипели тележки носильщиков! Взгляд выхватывал из толпы то озабоченно-деловые, то удивленные лица. Были и радостные улыбки, встретившиеся люди обнимались, то и дело слышался смех. Обходя молодую пару, осыпающую друг друга такими неистовыми поцелуями, словно они век не виделись, я споткнулась о чей-то чемодан, но не упала, а когда выпрямилась, мой взгляд упал на вагонную табличку: «Архангельск-Москва». Что ж, теперь я знаю, что приехала из Архангельска, и, скорее всего, я северянка. Ну и что мне это дает? Сколько я ни повторяла про себя название города, оно не будило во мне никаких воспоминаний и ассоциаций. Может, мне стоит купить билет и сразу же уехать обратно? Но от этой в общем-то вполне разумной мысли почему-то сделалось тошно, сердце сжалось, как от злого предчувствия, откуда-то снизу, словно бы из живота, стала подниматься волна холодного ужаса, и я отказалась от намерения вернуться. Вместе с густой толпой пассажиров спустилась в метро, чувствуя, как страх все еще ворочается в животе, словно липкое пресмыкающееся.

Словно кукла с долговременным заводом, бродила я по огромному городу, дыша его бензиновым смрадом, и все больше и больше тупела. Я слонялась уже много часов. То спускалась в метро и проезжала несколько остановок, то поднималась и шла по шумным улицам, названия которых меня не интересовали. Заходила в магазины, несколько раз постояла в каких-то небольших очередях, но нигде ничего не купила, таращилась на витрины с товаром, ничего не понимая. А может быть, я уже умерла и не заметила этого? Но нет, внутри оставался какой-то островок, живая часть меня, мыслящая. Как некий страж, эта часть приглядывала за мной, чтобы я не попала под трамвай, не свалилась с эскалатора или с платформы, но безмолвно, ни во что не вмешиваясь, словно выжидая чего-то. В каком-то слабо освещенном подземном переходе ко мне вдруг подскочил смуглый, черноволосый пацаненок лет десяти и попытался выхватить сумку, мое единственное достояние. Во мне мгновенно всколыхнулась ярость, я хотела завопить что есть силы, но отчего-то не смогла. Зато совершенно неожиданно не только для мальчишки, но и для себя самой я, крепко прижав к себе сумку, оскалилась и отчетливо зарычала. От такого негаданного оборота мальчишка опешил, но тут же пришел в себя: разве дитя улиц испугаешь чем-то всерьез и надолго? Он покрутил грязным пальцем у виска, презрительно сплюнул мне под ноги и тут же исчез. Это маленькое происшествие слегка оживило мои ощущения, и я почувствовала и голод, и жажду, и усталость.

Выйдя из перехода, я еще некоторое время ходила по улицам, но уже не безразлично, а приглядываясь и принюхиваясь. Вконец оголодавший организм наконец взбунтовался и решил сам проявить инициативу, пока рассудок пребывал в летаргии. Долго я ходила, пока не вышла на какую-то неширокую, но оживленную улицу, в глаза бросилось название — Пятницкая. Пока я пыталась осмыслить название, ноги уже сами входили в двери ближайшего кафе. Конечно, если бы я соображала хоть немножко, то ни за что бы не вошла, ведь с моими деньгами куда разумней было бы рассчитывать на пирожок и стакан газировки с какого-нибудь лотка на улице, но это если бы я соображала. Я вошла, увидела единственный свободный столик в глубине кафе и устремилась к нему, как булавка к магниту. По пути я чуть не сбила с ног официанта, совсем молоденького, почти мальчика. Он что-то сказал мне вслед, но я не обратила на его оклик никакого внимания. Он, видимо, понял, что так просто от меня не отделаешься, во всяком случае без скандала, и смирился. Через некоторое время он даже подошел ко мне, чтобы принять заказ, но стоял в вызывающей позе и бросал на меня неодобрительные взгляды. Я в этот момент сражалась с меню, пытаясь понять, на что хватит моих скудных средств. Наконец у меня наступило минутное просветление, я заказала яичницу с ветчиной, салат из капусты и стакан темного пива. Кажется, на это моей наличности должно хватить. Но что я буду делать потом, истратив все сразу на этот не слишком сытный обед? Заказ принесли быстро. Я порезала яичницу на маленькие кусочки и принялась есть очень медленно, тщательно пережевывая, откуда-то я знала, что так сытнее, да и торопиться мне было некуда. У меня было ощущение, что я не ела очень давно, может, торопилась на вокзал и не успела? Все сильнее давала себя знать усталость, ноги гудели, как телеграфные столбы, но я старалась не обращать на это внимания, клевала салат и посматривала по сторонам. Теперь, слегка утолив голод и обретя временное пристанище, я вновь почувствовала себя живой, и меня даже начало интересовать окружающее.

Люди, сидящие в кафе, были одеты модно и дорого, говорили негромко. Из противоположного угла послышался смех, я повернула голову. Там сидели крупный полный мужчина лет сорока и совсем молоденькая девчушка. Банальная современная ситуация, ничего интересного. Но вот девушка за соседним столиком меня заинтересовала, мне даже показалось, что мы с ней чем-то похожи. У нее была приметная внешность: яркий, но не вульгарный макияж, темные с рыжими прядями коротко и ультрамодно стриженные волосы. Меня удивило, что перед ней стоял только стакан с минералкой. Девушка курила, неспешно затягиваясь. Мне показалось, что она нервничает, может быть, ждет кого-то? Я разглядывала ее до неприличия пристально, но она ничего не замечала, или же ей это было безразлично, привыкла, наверное, что на нее везде обращают внимание. Я дотягивала последние капли пива и пыталась подсчитать, хватит ли мне денег еще на чашечку кофе. Здесь подавали такие крохотные чашечки, чуть больше наперстка, вряд ли они очень дорого стоят. В этот момент моя соседка, от которой я все еще не отрывала взгляда, видимо устав от долгого ожидания, раздраженным жестом загасила в пепельнице сигарету, подняла руку и щелкнула пальцами. В то же мгновение перед ней возник юный официант и склонился с любезной улыбкой. Я даже досадливо повела шеей — н-да! Это не я, с моей заторможенностью и внутренним разладом! Девушка тем временем заказала рюмку коньяку: одну только рюмку и никакой закуски.

— Самого лучшего, какой есть! — крикнула она вдогонку официанту, уже мчащемуся исполнять ее заказ.

Я решила про себя, что, как только он принесет ей коньяк, я тут же закажу мальчишке чашку кофе, и будь что будет. Мальчишка появился буквально через пару минут, неся рюмку на маленьком подносе, но теперь он уже не летел, а шел степенным шагом, боясь расплескать драгоценную влагу. Ему оставался какой-нибудь метр до столика, когда вошел худощавый блондин в черной шелковой тенниске и светло-серых брюках. Он был настолько светлым, что казался альбиносом, на лице его было насмешливое выражение. Именно его, видимо, и ждала моя соседка, потому что заулыбалась ему и тут же повернула голову в сторону подошедшего официанта, готовясь принять рюмку с коньяком. Но не тут-то было: словно чертики из коробочки, откуда-то сбоку выпрыгнули два до этого момента неприметно где-то сидящих парня, раздался негромкий хлопок, и альбинос словно споткнулся на последнем шаге. Потом он качнулся, выкрикнул каким-то неестественным высоким голосом:

— Аська, беги! — и рухнул на стол прямо к этой самой Аське.

Стол перевернулся и накрыл его собой. В то же мгновение раздались еще два хлопка, и понравившаяся мне девушка по имени Ася, так и не успевшая пригубить свой коньяк, и юный официант, так напрасно спешивший, молча упали. Стрелявшие попятились к двери, — видимо, они сделали все, что собирались, но тут наперерез им выбежал какой-то высокий крепкий мужчина. Судя по форме, это был охранник. Где он пребывал ранее, почему вылез в столь неподходящий момент и так безрассудно устремился навстречу своей гибели, теперь уже не узнать. В руках у него что-то было, может оружие, но он не стрелял, а вот в него выстрелили сразу. Охранник упал на колени, изо рта его хлынула кровь, и он упал уже окончательно, но не вперед, а почему-то вбок. Наверно, убийцы не ожидали сопротивления, потому так рассвирепели, по крайней мере один из них. Он отбросил пистолет с глушителем, что был у него в руках, и выхватил более мощное оружие. Помещение кафе заполнили чудовищный грохот и звон. К этому моменту все оставшиеся в живых посетители кафе находились уже под столами, одна я сидела как мумия, прикипев к своему стулу. Что-то очень горячее чиркнуло по моей шее, я еще успела понять, что в меня вонзилась пуля, что меня убили, и потеряла сознание.

Очнулась я от громких голосов, раздававшихся надо мной. Я открыла глаза, увидела чьи-то черные ботинки и поняла, что не убита, только ранена, валяюсь ничком на полу, а надо мной стоит убийца, готовый меня добить, в чем меня убедило донесшееся до моих ушей непечатное ругательство. Я моментально зажмурилась, надеясь, что никто не видел, как я только что открывала глаза, и что если я буду лежать неподвижно, изображая труп, то, может быть, мне повезет и меня не добьют.

Голос надо мной не унимался: