Страна поднимается: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Снова грохнули самые большие ружья (все теперь знали, имя им — «пушки»). Снаряды разорвались где-то за полями. Потом все смолкло. Будет еще залп или нет? Отчего такой долгий перерыв?

Нуп заговорил первым:

— Лупят куда попало. Душу отводят. Злятся на горы, на камни. Сегодня лавиной из камнемета зашибло насмерть да придавило восемь солдат. Вот он и сводит счеты.

Люди потянулись к огромному камню, лежавшему у самого ручья. Уселись на камне кружком, Нуп — посередине, и стали слушать его дальше.

…Француз недавно проиграл большое сражение на севере Тэйнгуена. И решил теперь отыграться, нанести удар по здешним партизанам. Тхе сказал: француз двинул сюда два полка — это большая сила. Он пойдет по разным дорогам: спустится к фортам Томанг, Мангзианг, войдет в форты Сахуонг, Муинюнг, поднимется к фортам Хатам, Катунг, пустит семьдесят машин и перекроет дорогу на Нгазио. Француз подтянул двадцать пушек и непрерывно обстреливает склоны Тьылэй, чаще всего снаряды падают на полях Конгхоа. Карательная операция длится уже двадцатый день. Тун — он командует партизанами — провел восемь боев, защищая поля. Враг потерял двадцать солдат, но не смог захватить ни единого зернышка риса. Здорово дрались партизаны Баланга, Талунга, Дета, Конгма и Харо, они действовали вместе с бойцами шестьдесят восьмого подразделения территориальных войск…

Нуп вернулся со Съезда ударников в самый разгар карательной операции. Днем он руководил боевыми действиями, а по ночам обходил деревни, рассказывал землякам о Съезде ударников.

Нынче ночью он говорит о Съезде в родной своей деревне Конгхоа. Весь народ — парии и девушки, стар и мал — сидел вокруг. Купа малых звезд светилась в глубине ручья, точно россыпь жемчужин, оброненных женщинами бана. В непроглядной черноте ночи здесь, посреди леса Тьылэй, Пун вспоминал электрические лампочки, светившие на Съезде ударников. Он волновался, словно глаза его снова видели почтенного секретаря Провинциального комитета Партии, а в ушах звучали голоса ударников — киней и горцев, женщин и мужчин, стариков и совсем еще молодых людей, каждый из них — в свой черед — говорит о том, как воевал он с французом, работал в поле, крепил всенародное единство и дружбу. Пальцы Нупа, державшего в руках винтовку, стиснули скобу спускового механизма. Он делился с земляками теми чувствами, что полыхали в душе его, словно жаркий костер. Партия наша теперь сильна и могуча. По всей стране люди здорово бьют француза, и нет им числа. Он рассказал о брате Фыоке, который подплыл по морю к французской лодке, поднырнул под нее, перерезал привязь и тайком увел к своим, Фыок не побоялся рыб, огромных, как дом, не испугался смерти — за Партию не жалко отдать и жизнь. Рассказал о молодом парне по имени Ле Нгиеп — сколько бы мин ни поставил француз, Ле Нгиеп обезвреживал все до единой; схватить его враги так и не смогли, потому что был он проворен, как белка. Партия скажет: иди туда-то, и тотчас он на месте, слух его всегда открыт для партийного слова, как для родительских наставлений…

Самому Нупу тоже присвоили звание ударника, и он рассказал там во всеуслышание, как его деревня Конгхоа воюет с французом, выращивает рис, сплачивает свои ряды и крепит единство с соседями. А когда он закончил свой рассказ, собравшиеся на Съезд ударники подбежали к нему, подняли его на плечи и понесли по всему огромному дому. Вот радости-то было! Сам секретарь Провинциального комитета Партии встал и сказал: «Ну, французам и за сто лет не одолеть товарища Нупа и деревню Конгхоа!»

Земляки, слушавшие Нупа, обрадовались, повскакивали с мест.

— Верно! — кричали они. — Верно!

Старый Па обнял и расцеловал Нупа. Гип заиграл на своем торынге. А сестрица Зу запела, и все стали выкрикивать «е-е!.. е е!» в лад песне:

Эхо разносило песню по горам. И грохот французских пушек не мог заглушить ее.

Закончив свой рассказ, Нуп велел зажечь костерок, заслонить его со всех сторон одеялами и сдвинуться потеснее. Потом развернул подарки и награды, полученные на Съезде, и показал землякам: фотографию дядюшки Хо — он с мотыгою на плече шел работать в поле; шелковый костюм дядюшки Хо; знамя с вышитыми на нем буквами; орден Воина первой степени и орден Сопротивления первой степени — это были награды Нупа; орден Воина первой степени и Почетная грамота от командования Народной армии Вьетнама — боевые награды деревни Конгхоа. И еще одна награда Нупа: за плечом у него висело новехонькое короткое ружье — карабин.

Люди отмыли руки дочиста — всем хотелось потрогать, подержать каждую вещь. Они не сводили глаз с дядюшки Хо, шагавшего в поле, разглядывали костюм с его плеча… Глядели, смотрели до полуночи, никак не могли наглядеться.

Тун пожирал глазами карабин. Нуп засмеялся и протянул его Туну — бери, на время, конечно. Назавтра пуля из этого карабина поразила насмерть вражеского солдата.

Три ночи подряд в Конгхоа проходили собрания. Народ услыхал о соревновании, и каждый пожелал в нем участвовать. Вот об этом-то соревновании судили и рядили целых три ночи. А потом еще четыре дня кряду француз пытался вклиниться между Конгхоа и Балангом. Партизаны заступили ему путь, дрались день и ночь и зажали его в кольцо — долго не мог француз пробиться ни вперед, ни назад. После этого сражения земляки всей деревней назвали Туна лучшим ударником боевого соревнования.

Удаляющийся рев самолета тонет в шелесте и гуле — это тысячи, десятки тысяч деревьев в лесу на горе Тьылэй ведут немолчный свой разговор. Край неба все еще объят пламенем: горит трава и тростник на холмах — француз забросал их зажигательными бомбами. Перестрелка умолкла. Француз бежал с поля боя.

Посреди ноля лежит на спине Туп. Глаза его закрыты, кажется, он крепко спит; рука его сжимает стебель молодой кукурузы. Со стебля свисает надломленный ветром початок, тонкие длинные волокна, выбившиеся из-под зеленой обертки початка, коричневыми прядями рассыпались по лбу Туна. При первом взгляде чудится, будто это волосы Тупа. На животе у пего, рядом с патронташем, видна не запекшаяся еще струйка крови.

Смерть настигла его здесь, на поле, на исходе тридцатого дня боев с карателями. Вокруг убитого стоят Нуп, Гип, Сип, сестрицы Зу, Мэй и Лам. Все молчат. Еще в полдень на их глазах Туп застрелил возле этого поля троих солдат. И вот он лежит здесь. Нуп глядит на него: он похож на спящего ребенка — набегался, притомился и спит. Нет, Нуп не верит, что Туи мертв.

Из губы Нупа, наверно давно уже, сочится кровь. Он садится и смахивает со лба Туна волоски кукурузы. Ах, как хочется, чтобы Туп открыл глаза. Глянуть бы еще разок в темно-карие эти глаза, точь-в-точь такие были в молодости и у Нупа. Но нет, глаза Тупа закрыты, и он никогда больше их не откроет. Нуп не в силах сдержать слезы. Он берет Туна за руку, а слезы все текут…

Гип, стерев ладонью слезы, спрашивает:

— Как же ночью-то, Нуп?.. Все состоится?

— Да, проведем, как намечали.

— А Туна когда похороним?

— Вечером.

На эту ночь назначено праздничное собрание — прием в Партию трех товарищей из Конгхоа, Са из Баланга и Кхипа из Дета.

Вдруг все расступаются. Идет старый Па. Он вел назад в деревню народ из укрытий. Когда старику сказали о смерти сына, ноги у него отказали, перестал слушаться язык; он застыл столбом посреди дороги, потом шагнул раз, другой и рухнул наземь. Когда он очнулся, партизаны привели его сюда.

На облысевшей голове дядюшки Па дыбятся редкие волосы. Глубоко запавшие глаза его красны. Нет, он не плачет. Он стоит и глядит на сына. Не может быть, это вовсе не Тун лежит здесь. Это он сам, старый Па, улегся на землю и сладко спит — умаялся, всю ночь таскал воду на поле…

…Потом уже, ночью, во время собрания, Нуп думает: а ведь нас теперь здесь девятеро, девять товарищей из бана — старых партийцев и новых. Земляки, вступающие в Партию, дают клятву, имя Туна у всех на устах.

Да, Туп погиб, но партячейка Нупа все равно выросла вдвое, а сильнее стала вчетверо.