Страна поднимается: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Настигнешь тигра в лесу, пустишь ему кровь раза четыре-пять, он и подожмет хвост. Француз ни за что не посмеет теперь сунуться в Конгхоа!

Однажды он вот так нее бахвалился, вдруг видит — Нуп. Спесь с него как ветром сдуло. Но стоило Нупу удалиться, он опять замахал руками, ноги притопывают да приплясывают. И вот десять дней назад Гни новел пятерых парней в дозор. Ну и, само собой, заладил:

— Настигнешь тигра в лесу, пустишь ему кровь раза четыре…

В конце концов подговорил всех пятерых пойти в лес нарвать плодов тхиентуэ — сваришь их, мол, одно объеденье. А тут, как на грех, француз нагрянул. В деревню-то он войти не осмелился, решил потоптать да выжечь поля. И здесь немало солдат на колья и на шипы напоролись. Но все же французу удалось схватить восемь жителей Конгхоа: старую Ху, мать Гипа; младшую сестру Лиеу, жены Нупа, по имени Ла; двух парней, Диня и Ана, и еще четверых стариков. Увели их солдаты в крепость, избили жестоко и бросили в тюрьму. Потом француз послал своего человека в Конгхоа объявить: если, мол, не придете, не сдадитесь в плен всей деревней, всех восьмерых заложников порешу. Народ деревенский стал требовать: пойдем покоримся французу, иначе нам своих не спасти. Сколько ни отговаривал их Нуп — все напрасно. И решено было: к французу уйдут шесть очагов — шесть семей, тридцать человек, все больше люди старые да хворые, и женщины с малыми детьми. Француз заставил их построить себе дома на том же месте, где жил народ из деревни Харо, окружил со всех четырех сторон колючей проволокой, а у ворог часовых поставил.

И сейчас, шагая по ночному лесу, Гип вспоминал мать и терзался, сознавая свою вину. Покрасневшие глаза его были полны слез. «Ах, мама, — думал он, — где ты сейчас? Наверно, плачешь, бедная? Что делать, как тебя спасти?.. Нет, нескоро теперь пойду я в лес за плодами тхиентуэ. Растопчу свой гулкоголосый тунг, разорву струны кэши… Я хочу поскорее снова пойти в дозор! Больше не подпущу француза к деревне…» Да только мать томится во французской крепости. А всего их там тридцать восемь — земляков из Конгхоа. Он едва не заплакал, но вспомнил, как смотрел тогда на него Нуп, и плакать не посмел. Нуп не обмолвился с ним и словечком, обратился сразу ко всем деревенским парням и девушкам.

— Когда мы бьемся с врагом, — сказал он, — деревня должна быть сплоченной, как один человек. Люди поверили вам, разве иначе смогли бы мы выстоять? Вспомните, в чем вы клялись землякам. А теперь, что теперь делать?

Парни, понурясь, молчали. Гип избегал Нупа, не смел глядеть ему в лицо. Нуп тоже не спал ночь, глаза у него покраснели. Он сказал:

— Сегодня ночью, Гип, ты пойдешь в дозор под началом Туна. Он скажет, что надо делать…

Если бы раньше Гипу сказали такое, вспылил бы, даже уши бы небось загорелись: «Это мне-то идти под начало к Туну? Мною, мужчиной, помыкать какому-то молокососу?!» Но сегодня Гип промолчал. Он сказал лишь:

— Я виноват, Нуп…

— Ладно уж, — оборвал его тот, — мне пора.

— Куда ты собрался?

— Пойду гляну на крепость Харо.

— А ты…

Но Нуп уже ушел.

Зачем, зачем Нуп отправился в Харо? О небо, если француз схватит его, Гипу и вовсе не избыть своей вины!

Под вечер тридцатого числа, когда тридцать жителей Конгхоа уходили в Харо, согласившись жить там под пятою француза, Нуп стоял у околицы и глядел им вслед, покуда по стемнело. Он не сказал никому ни единого слова.

Вечером Нуп вернулся домой. Лиеу мыла голову маленькому Хэ Ру, а тот сердито теребил свою набедренную повязку. Жена глянула на Нупа и впервые заметила на лбу у него морщины.

Наутро он встал очень рано и, взяв самострел, вышел из дома.

— Куда ты? — спросил его старый Па.

— Я, дядюшка, человек Партии, — отвечал оп, — и должен разделять судьбу моих земляков. Я думал всю ночь и решил идти в Харо. Погляжу, как вернее взяться за дело и выручить наших людей. Я крепок, дальний путь мне нипочем. Вы, дядюшка, уже стары, оставайтесь здесь, возьмите в свои руки все дела…

От Конгхоа до Харо день пути. Дойдя до места, Нуп вынужден был спрятаться на горе. Француз-часовой долго расхаживал вдоль заграждения, потом остановился и внимательно оглядел окрестность. Наконец он вернулся в крепость. Пупу хотелось броситься на него и убить. Но он взял себя в руки.

— Ладно, — прошептал оп, — сперва я выведу отсюда тридцать восемь человек целыми и невредимыми. А потом пристрелю тебя, гад!

Спустилась ночь. Пришлось улечься спать в лесу. Ночью в чаще повсюду — на земле, на деревьях — светятся сотни, тысячи глаз. И все они глядели на Нупа. Он знал, это сухие листья, по ночам они просыпаются: им хочется еще хоть раз увидеть небо. Так говорит старый Шунг. Но иногда Нуп приглядывался, и ему казалось, будто это глаза тигра. Падавший с неба холодный свет звезд лился в уши, затекал за спину. Нуп попятился за ствол большого дерева и, готовый к прыжку тигра, натянул тетиву. Но тигр застыл на месте, не сводя с Нупа глаз. Налетел порыв ветра. Глаза зверя заходили из стороны в сторону… Нет, никакой это не тигр! Просто сухие листья…

Но попозже и вправду явился тигр. Сперва послышался резкий отвратительный запах. Пуп весь похолодел. Перед ним промелькнула мгновенно запомнившаяся с малолетства картина: человек, растерзанный тигром. Он решил было бежать. Пет, это верная смерть! А он не имеет права, не может сейчас умереть. Нуп постепенно пришел в себя. Теперь уж он не умрет. Он сидел молча, затаив дыхание. Тигр явно еще не учуял его. Под лапами зверя зашуршали листья. Потом громко хрустнула сухая ветка. Резкий запах вроде ослабел. А время все шло. Может, тигр вовсе ушел? Нуп нагнулся, подобрал с земли камень и швырнул его наугад в темноту. И ответ — ни звука. Значит, тигр ушел… Всю почт, мысли Пупа не знали покоя, он готов был в любую минуту встретить неведомую опасность. Когда наконец, сломленный усталостью, он привалился к дереву и задремал, звезды уже угасли — одна за другой, и холодный утренний ветер, кружившийся меж стволами, зашелестел в кунах тростника.

Рассветало. И это было прекрасно: по утрам здешний люд обычно выходит в горы. Тут уж наверняка встретишь кого из деревенских.

Он терпеливо ждал, но никто не появлялся. Одолевал голод. Пришлось надергать вокруг лесных кореньев и заморить червячка. В полдень он подполз поближе к деревне Харо и притаился в кустах. Деревня молчала. Высились разморенные зноем десятки соломенных крыш. Нигде ни души. К вечеру Нуп вынужден был вернуться на гору и провести там еще одну ночь. Па другой день какой-то человек, выйдя из деревни, направился в поле. Пуп, сидевший в кустах, разглядел его в лицо: нет, это явно не его земляк. Значит, житель Харо. Впервые за пять лет видел Нуп человека из деревни, куда француз сгонял народ со всей округи. Был он еще молод, в драной набедренной повязке и разорванной рубахе, на шее болталась какая-то вещица, окрашенная вроде в два цвета — синий и красный. Изжелта-бледный, он шел, понуро глядя под ноги.

«Целых пять лет прожил под французом, а только и сподобился этой штуки на шею, — подумал Нуп, — да драной одежки. Ох, люди, люди!.. Выйду-ка я, остановлю его, расспрошу… Только не случилось бы чего. А ну как выдаст меня французу? Да нет, вроде непохоже… француз-то вон до чего парня довел. Видать, и сам он его не жалует…».

Нуп вышел из-за куста. Парень из Харо, вздрогнув, обернулся, оглядел его с головы до пит и, по всему судя, собрался дать деру.

— Постой, — сказал Пун, — Это я, твой земляк из Конгхоа… Спустился сюда с горы, вижу, ты идешь. Дай, думаю, расспрошу человека…