Страна поднимается: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Лу — так звали малолетнего сына Ниня, француз порешил его вместе с Оном, отцом Нгыта. Нуп — он совсем уж было улегся — встал, подошел к очагу и присел у огня.

— Я, мама, сговорился с дядюшкой Па, он взял Лу к себе, чтобы подкормить его. И про Туя, помнишь, Конгов малец, есть у меня договор с дядюшкой Шрингом…

Никогда еще Нуп не испытывал такой нежности к матери, как сегодня.

Голод усилился — дальше некуда, и тут француз нагрянул в Бонгпра. Нуп, на беду, услал людей посильнее в горы набрать лесных овощей для тех, кто совсем ослаб. В деревне оставался всего десяток парней. О приближенье француза узнали лишь, когда он, дойдя до деревенских полей, стал палить из ружей. И народ успел только, поддерживая один другого, разбежаться но лесу. Лиеу и Нуп, который нес малыша, спрятались у ручья. Второпях Нуп позабыл взять самострел…

В полдень снова загромыхало. Ну, решили все, опять началась стрельба. Мать и Лиеу с ребенком побежали прятаться в расщелине между скал. Нуп забрался на самый высокий утес и стоял на вершине, вглядываясь в даль. Потом вдруг спрыгнул вниз, схватил тесак, не сказав ни слова, перескочил через ручей и ринулся к деревне.

— Куда ты?! — кричала Лиеу. — Там ведь француз бьет из ружей! А у тебя и самострела-то нет!..

Но он был уже далеко. У Лиеу потекли слезы, с ребенком за спиной она поднялась на береговой уступ — хоть глянуть мужу вслед. В той стороне клубился густой багровый дым, по небу метались языки пламени.

— Все кончено! — крикнул кто-то. — Француз сжег деревню Бонгпра!

Девяносто человек снова уходят в горы, растянувшись долгой цепочкой. Ветер бросает сухие желтые листья в висящие за спиной у них корзины. Мелкая птаха пороток, привычная птица родимых мест, кричит не умолкая. О чем кричишь ты, крылатая хозяюшка здешних земель и вод, и горных чащоб? Видишь, какая на нас свалилась беда? Теперь уж придется нам голыми руками валить вековые деревья, расчищать землю под пашни! Перстами выкапывать из-под земли корни май! Зубами перегрызать буйволовы шкуры… Сердце сжигает ненависть к французу. Он, окаянный, сущий зверь! Пришел и спалил деревню. А перед тем обшарил каждый дом и унес все топоры, тесаки, копья, секиры. Только у Нупа в доме взял девятнадцать топоров да тесаков. Знает, проклятый, как мы, бана, дорожим железом. Ведь его только и купишь, что у киней внизу, на равнине. И то, окаянный, знает: нам без железа не жить. Не вырубить лес, не промыслить оленя или косулю. Он хочет уморить народ бана лютой смертью — всех до последнего человека!..

Старый Па идет впереди с заостренным бамбуковым колом в руке. Усталость тяжким бременем согнула его плечи. Но он знай себе поет, чтобы не удручались уста и открылся выход сжигавшему душу гневу. Поет на мотив привычной песни, которую издревле положено петь, собирая первые баклажапы. Только слова сочинил, подходящие к случаю:

Песня старого Па звучит низковато и неторопливо, но она разжигает пламя в девяноста сердцах. И сердце Нупа тоже раскалено. Девяносто человек идут молча, карабкаются на кручи, вброд переходят ручьи. Идут старики, идут малые дети, идут женщины на сносях. Их кусают пиявки, кровь сочится из ранок — они не обращают внимания, больно жалят слепни — никто и не вскрикнет. Главное — идти, идти вперед следом за Пупом…

Но на самом деле в то утро Нуп был полой тревог и опасений. Голод давит и давит, нет соли, одежда в лохмотьях, нет ни единого топора, ни ножа. Француз, спалив деревню Бонгпра, вернулся восвояси и прислал сюда, в горы, взявшего его сторону человека с такими словами: «Ежели люди Конгхоа всем миром вернутся под высокую руку француза, им возвратят в целости топоры с тесаками. Да еще вдобавок пожалуют каждому по чашке соли и новому тесаку. Смотрите сами: разве из деревень, покорившихся французу — а тут вам и Баланг, и Конгми, и Конгзианг, и Харо, — хоть одна голодает? Нет, все они сыты. В этом году француз закончил строить крепости и дороги. Больше никого не будут вызывать на принудительные работы. Зачем же деревня Конгхоа снова ударилась в бега? Где вы возьмете топоры да тесаки, чем расчистите землю? Что будете есть? Может, камни? Или руки свои начнете глодать?»

Люди слушали его, понурясь, обуреваемые мрачными мыслями.

В то утро Нуп поднялся на высокий камень, торчавший посреди сожженной деревни Бонгпра, земляки стояли вокруг камня. Нуп обвел взглядом девяносто лиц, изможденных, бледных от голода.

— Француз сжег и эту деревню, — сказал он, — Теперь им известно, где мы обосновались. Значит, надо опять уходить. Поднимемся еще выше на гору Тьылэй, найдем место получше, поставим там дома, расчистим добрые поля, смастерим побольше ловушек-камнеметов, отобьемся от француза, а там уж придет соль от дядюшки Хо… Француз забрал топоры с тесаками — да не все. У меня остался пяток, столько же и у дядюшки Па, и у дядюшки Шринга. Благо удалось их припрятать. Поделим топоры, тесаки между собой и будем работать по очереди, сменяя друг друга. Не хватит их, обобьем да заострим подходящие камни. Дерево ли, бамбук — можно срубить и камнем. Разве не так, земляки? А придет время, побьем француза, тут-то дядюшка Хо да люди из племени кинь пришлют нам вдоволь топоров, тесаков…

Девяносто человек стояли молча.

Нуп снова обвел их глазами.

— Что ж, кто пойдет со мной и с дядюшкой Па?

Никто не ответил ему ни слова. Они так и стоили понурясь. Но вот поднял голову одни, другой… Они глядели на него, словно спрашивая: «Куда опять ты надумал вести нас?» Девяносто пар глаз, не видевших соли чуть ли не два года, теперь, когда сожжена деревня Бонгпра, а люди все ночи напролет маются без сна, прикорнув меж береговыми камнями да забившись в кусты, — девяносто пар глаз и вовсе поблекли, потускнели. Где нм различить неведомые дали, углядеть верный путь? Девяносто человек протяжно вздохнули.

Но тут старый Па, сгорбленный и понурый, взяв за руку своего сына Туна, медленно зашагал по тропе, уходившей к вершине Тьылэй.

— Что ж, я пойду вперед, — говорил он, минуя недвижно стоявших своих земляков. — Кто решил примкнуть к Нупу, идите следом за мною. Пусть только каждая семья наберет золы со своего пепелища…

Люди, разойдясь к обуглившимся останкам жилищ, усаживались на корточки, сгребали руками пепел сгоревших тростниковых крыш и насыпали в корзины. Ну и глядел на ладони их, вымазанные в золе: да, полной корзины пепла, заменившего соль, хватит семье года на два. Он вспомнил, как Кэм сказал ему на прощанье: «Ты теперь остаешься здесь от Партии вместо меня… Дядюшка Хо, весь народ доверили нам великое дело, и мы должны сделать все, чтобы довести его до конца…»

Наполнив пеплом корзины и падев их на плечи, они молча один за другим устремлялись вслед за старым Па. А огромный валун, стоявший подле околицы, одаривал каждого взглядом, словно приветствуя его и безмолвно ведя счет уходящим: один… двое… трое… четверо… Ровно девяносто — все до единого!

Они поднимались на гору Тьылэй, одолевали кручи, и было им куда труднее прежнего…

Нуп тоже запел. Ах, как Лиеу любила когда-то слушать голос молодого парня, что долгими месяцами с усердием и тщанием состругивал бамбуковые волоконца и плел ей в подарок прекрасный пояс «тюм». Был этот голос в ту пору легок и силен, точно крылья птицы фи, рассекающие на заре первые лучи солнца. Сейчас время изменило его: хоть был он по-прежнему силен, но стал резче, ниже и тверже и звучал как вызов, брошенный врагу:

IV

— Эй, Гип, куда ты мчишься, как камень с обрыва?

Он расхохотался, да так, что глаза едва не вылезли из орбит:

— Нет уж, сестрицы, что ваш камень! Я теперь ветер летучий. Пойдем ли куда — всех опережу, за работу возьмемся — и тут я первый. Вон как рано рис вырастил.

Гип распевал на ходу во весь голос, приплясывал да пританцовывал, волосы по ветру разметались, пальцы выбивали звонкую дробь по деревянному боку гулкоголосого гунга: тум-тум… тум-тум-тум…