— Наставник Чжан? — Слова падали из черной пропасти рта в черную сырость, и от каждого слова деревянные манекены пробирала неведомая им дрожь. — Это вы? Это действительно вы?.. Мальчик мой...
В боковой галерее ворочался, пытаясь встать, даос.
Беззвучно стонал судья Бао.
Прижался к стене малыш-инок.
Утонул в туши, пролитой из чернильницы Закона, лазутчик жизни.
Скалились звери с рук монаха; скалились мертвой усмешкой, словно отрубленная голова на бамбуковом колу.
— Мальчик мой... мне снилось, что ты погиб!.. Что твои прославленные руки прибиты на потеху зевакам... Я не верил! Я знал — это ложь!.. Я знал... то был злой сон!.. Злой...
Сухой стук — диск с иероглифами вывалился из-под мышки повара, но преподобный Фэн не заметил этого. Едва волоча ноги, словно на него разом навалились все восемьдесят пять прожитых лет, изуродованный повар двинулся к монаху.
Тот не шевелился.
Лишь сутулился — едва заметно, как под кангой Восточных казематов.
Приблизившись вплотную, повар внезапно рухнул на колени и припал бледными губами-шрамами к ладони монаха.
— Наставник Чжан... — скорбно прошуршало по Лабиринту. — Ах, наставник Чжан...
Одинокая слеза мутным высверком запуталась в рубцах, вильнула в сторону, к шевелящимся губам; смешала соль свою с солью еле слышного шепота и омыла чужую ладонь.
— Мне снился сон, наставник Чжан...
В это мгновение Змееныш ужалил.
— Если хочешь, теперь ты можешь убить меня, — сказал лазутчик преподобному Баню, глядя на поверженного повара — крохотную скорчившуюся фигурку, тщетно пытавшуюся только что дотянуться до своего диска.
— Он мертв? — после долгого молчания спросил Бань, отворачиваясь.
— Еще нет. Обычный человек после «змеиной жемчужины» лежит в оцепенении до получаса и лишь потом уходит к предкам; этот протянет не меньше часа.
Подошедший сзади Маленький Архат тронул плечо монаха. Для этого малышу даже не пришлось тянуться — преподобный Бань все еще находился в боевой стойке, словно готовясь к несостоявшейся схватке.
Детская ладонь погладила напряженные жгуты мышц, двинулась по еле зажившим шрамам от канги — и преподобный Бань шумно вздохнул и расслабился.
— Что же теперь? — спросил он.
— Не знаю, — ответил лазутчик.
Он и вправду не знал.
Лань Даосин удостоверился, что судья Бао еще дышит, подобрал любимую шапку, нацепил ее на макушку и принялся ворожить над раненым другом.
— За все надо платить, — бросил даос, не отрываясь от своего занятия. — За все...
— Это ты о нем? — Змееныш мотнул головой в сторону недвижного Фэна.
— Нет. Это я о нас. Мы сделали предначертанное и теперь можем не радоваться победе и не унывать от поражения. Потому что мы победили и проиграли. Одновременно. Смерть безумца повара ничего не изменила. Смотрите.
Железная Шапка порывисто встал и, не глядя, мазнул рукавом по ближайшей стене. Ослепительный свет заставил всех зажмуриться, а когда глаза вновь обрели способность видеть — стены не было, и медный диск солнца купался в желтой пыли, покрывавшей равнину...
И день отшатнулся от равнины Армагеддона, поля Рагнаради и места Судного Дня.
Плечом к плечу стояли они на холмах, скудной цепью ограждая миры Желтой пыли — чародеи-даосы в ало-золотистых одеяниях, лазоревые небожители Пэнлая и Западного рая, ощетинившиеся демоны ада Фэньду, Яшмовый Владыка, Князь Темного Приказа, грустная богиня Чанъэ, бодисатва Гуань-инь, царь обезьян Сун У-кун, старец Шоусин...