— Тунцзин, — булькнул конюх, всласть отсмеявшись над пугливым пареньком. — Тоже скажешь — город! Крепостца окраинная...
— А почему столько солдат? — Мальчишка попался на редкость любопытный.
— А потому, что кончается на «У»! — И конюх снова заклокотал горлом.
— Для кого кончается, — с достоинством ответил юный бродяга, — а для меня только начинается. И подсказывает, что это — войска генерала Чи Шу-чжао по прозвищу Стальной Хребет. А еще подсказывает, что ты в следующей жизни непременно будешь драным мерином. Готовься, учись ржать. — С этими словами он проследовал мимо обалдевшего конюха к ближайшему костру, на котором солдаты как раз готовили свой нехитрый ужин.
Подойдя, мальчишка молча уселся на единственное свободное место и под обстрелом недоуменных взглядов извлек из котомки цин.
— «Легенда о кулаке», — во всеуслышание объявил он и, выдержав паузу, заставил струны весело вскрикнуть, подобно певичке, ухваченной за ляжку богатым гостем.
Солдаты придвинулись поближе, и мальчик запел.
Со всех сторон к костру уже спешили заинтересованные слушатели, кто-то тугоухий спрашивал у стоявших рядом, что за песню поет удивительный пришелец. Те принимались объяснять, на них шикали, грозя надавать тумаков, — а мальчик пел, и даже самые тупые и лишенные слуха наконец поняли, что это — знаменитая «Легенда о кулаке», а оборвыш с цином... Яшмовый Владыка, неужели он — именно тот, кому приписывается авторство песни?! Глядите, а ведь точно — все приметы сходятся!
И когда в финале монах наконец доблестно оторвал «башку баранью», последовал взрыв одобрительного хохота, а солдат, помешивавший в котелке аппетитно пахнущее варево, щедро насыпал в плошку добрую горку риса с прожилками говядины.
— Ешь, парень, заработал! — Кашевар, протягивая еду, одобрительно хлопнул мальчишку по плечу. — Неужто сам сочинил?
— Угу, — кивнул мальчишка, уплетая рис за обе щеки,
— Ну да! — не поверил молодой пехотинец с мосластыми руками-оглоблями, нелепо торчащими из куцых рукавов. — А где ж тогда еще один куплет?
— Какой? — чуть не подавился мальчишка.
— А вот такой! — И солдат, немилосердно фальшивя, пропел:
— Не было такого, — категорично заявил мальчик. — Это народное творчество. Хотя и неплохо.
— Как тебя хоть зовут-то, парень? — Хлебосольный кашевар явно проникся к юному певцу симпатией.
— Так, как тебе и не выговорить, — невесело усмехнулся оборвыш. — А прозвали в свое время Маленьким Архатом. Если хочешь — так и называй.
— Ишь ты! — усмехнулся усатый толстяк со шнуром тунлина. — Архат, он брюхат, а ты тощ, как хвощ!
Мальчишка не обратил внимания на перл тунлинского остроумия, поглощая честно заработанный ужин.
Интерес к странному пареньку постепенно угасал, песен пока не предвиделось (с набитым ртом не очень-то попоешь!), часть слушателей разбрелась к своим кострам, а оставшиеся затеяли игру в «тройные» кости — где перебор ведет к проигрышу еще вернее, чем недобор.
Закончив трапезу, Маленький Архат некоторое время внимательно следил за игрой, а потом достал из котомки пару медяков и решительно бросил их на кон.
— Не лез бы ты... — попытался было отговорить мальчика кашевар, но поздно: игра уже началась.
Паренек взвесил на ладони замызганный стаканчик, уверенно встряхнул кости, коротко глянул на выпавшие очки...
— Бросай еще! — ожег ухо шепот усатого тунлина.
— Хватит, — отрезал Маленький Архат. И впрямь хватило, да еще с избытком: не прошло получаса, как вся «облачная казна» перекочевала к юному певцу, расчетливому не по годам, словно дух игорной удачи Син-тянь.
— Все, достаточно. — Вслушавшись в настороженное молчание, мальчишка отложил кости. Затем отделил от выигрыша пять мелких монет, завернул в платок и сунул в котомку, а остальное придвинул к растерявшемуся тунлину.
— Пошли кого-нибудь за корчагой-другой вина — я угощаю! А мне пусть возьмут сладких колобков с маком и полцзиня чищеных орехов! Только не перепутай — мне сладкое, а вам вино.
Солдатня радостно загомонила, и Маленький Архат улыбнулся тайком — в его планы отнюдь не входило ссориться с людьми Стального Хребта из-за горсти медяков.
Мосластый пехотинец, усомнившийся в авторстве «Легенды о кулаке», был за свое неверие отряжен в Тунцзин, к лавочникам, а мальчик тем временем снова взялся за цин.
«На подоле, сто жемчужин, никому подол не нужен...» — шутливо забренчали струны.